Заиграл телефон, на экране загорелся незнакомый номер. Люба с раздражением нажала на «ответить»:

– Добрый день, Любовь! Это Василий. Валерий сказал, что Вы выздоровели и сегодня вышли на работу.

Погружённая в изучение листов ежедневного учёта движения больных, Люба не сразу сообразила, кто это:

– Василий? Извините, представьтесь, пожалуйста, полностью.

– Василий Алексеевич Горохов. Мы с Вами познакомились на даче у Ивана, а потом случайно повстречались у свадебного салона. Вспомнили?

– Вспомнила. Извините, сразу не узнала. Мне Валера говорил, что у Вашей тёщи проблемы со здоровьем. Отправьте мне на ватсап имеющиеся результаты предыдущих обследований. Я посмотрю, и мы созвонимся на следующей неделе, на этой у меня может не быть времени.

Василий попрощался, и Любе послышалось в его голосе разочарование, но разбираться в этих эмоциях не было ни сил, ни времени.

Вечером в кабинет Любови Александровны зашёл Костюк:

– Ох, и устроила твоя коза переполох.

– Это тебе, Валера, спасибо надо говорить. Помнишь, как ты ей посоветовал, когда она на тебя Борисову настучала, чтобы в следующий раз в Департамент здравоохранения, а ещё лучше сразу в прокуратуру обращалась.

– Память у тебя – стальной капкан, – хохотнул Костюк. – Но серьёзно, чего Махотина написала? А то разговоры ходят, а конкретно: что тебе инкриминируют?

– Понятно что. Якобы вносила в медицинские карты выбывших из стационара заведомо ложные сведения об объеме оказанной им медицинской помощи.

– Вот почему Борисов задёргался. Деньги за приписанные услуги больнице должны были перечисляться. У тебя-то всё в порядке, но могут всю документацию поднять. Где-то что-то и надыбают. Это же Махотина своего покровителя подставила. Совсем дура!

– Может быть, дура, – едва слышно пробормотала Люба.

– Филимонова, прекращай умирать. Неприятно, конечно, но не смертельно. Записи все поднимут, больных поспрашивают, подлога не найдут и на том с нами расстанутся.

– Хорошо, если так.

– А что может быть не так! Или у тебя в самом деле рыльце в пуху?

– С ума сошёл!

– Тогда успокойся. Но с какими глазами Махотина в отделение вернётся? Охота посмотреть. Хотя, может быть, и не вернётся. Не стала бы она Борисова подставлять. А ведь как ему задницу лизала: «Анатолий Михайлович, Вы такой мудрый руководитель», «Анатолий Михайлович, Вы такой…». Не знал бы, что с твоим мужем живёт, решил бы, что под Борисова лечь старается.

– Последнее, что бы я хотела узнать, это чего она от Борисова хотела. У меня, – Люба понизила голос, – журнал движения больных в отделении за второй квартал исчез.

– Ну, хоть не журнал учёта наркотиков. Уже хорошо.

– Валер, ты не понимаешь, что он не мог исчезнуть.

– Ну, за отсутствие журнала административку наложат, и всё.

– Валер, ты нормальный? Это сокрытие документации от прокурорской проверки. Журнал десять лет храниться должен, а его нет. И в компьютере подтерто.

– Ты хочешь сказать, что эта тварь подготовилась прежде чем в прокуратуру писать?

– Нет, инопланетяне в компьютере пошарились и документы унесли.

– За такие вещи уголовка полагается.

– Причём, заметь, пока не ей, а мне, – Люба передернула плечами.

– Какая тебе уголовка! Даже при самом неблагоприятном исходе максимум – штраф наложат. Чтобы сесть, надо мошенничать не на двадцать копеек. А на «в особо крупных размерах», как ни старайся, в твоей терапии на приписках не заработаешь.

– Валер, какая-то мерзость вокруг меня творится. И дома, и на работе, – Люба поежилась. – Забыла сказать: твой Василий звонил, но мне сейчас не до его тёщи.

– Да это ясно. Любаш, ты с юристом на всякий случай проконсультируйся. Сможешь найти?

– Я сейчас с адвокатом по семейным дележам сотрудничаю. Узнаю, может он кого порекомендует.

– А Махотина знала, что ты хочешь совместно нажитое ополовинить?

– Наверное, Михаил ей сказал.

– Во! А она решила тебе судебное дело устроить.

– Чего об этом гадать. Мне не про неё, а про себя думать надо.

– Слушай, а ты позвони Махотиной и выясни, где журнал, заодно выясни, почему она решила, что ты ложные сведения вносила. Тебе терять нечего. А хочешь, мне её телефончик дай. Я с удовольствием с ней поговорю.

– Так, она не скажет.

– Как ничего не скажет, если за её подписью бумага ушла.

Люба тряхнула головой, звонить Махотиной и слышать её вкрадчивый голосок не хотелось, но прав Костюк: ей терять нечего.

В списке телефонов сотрудников номер Маргариты стоял в самом конце – она пришла в давно сформированный коллектив меньше года назад.

– Добрый вечер, Маргарита Валентиновна! Это Филимонова. Мне сегодня Борисов показал ксерокопию Вашего письма в прокуратуру.

В трубке пошли короткие гудки. Любовь Александровна снова набрала номер Махотиной, но звонок был сброшен.

– Результат ожидаем, – вздохнула Люба.

– Дай-ка мне её номерок, – Костюк достал свой мобильный.

– Валер, прекращай. Она сегодня не в настроении с нами разговаривать.

Вернувшись домой, Любовь Александровна села в прихожей на оттоманку и почувствовала, что не может подняться – силы покинули её: она была больше не в состоянии испытывать постоянную тревогу и без конца думать о подлости Махотиной. Пытаясь справиться с навалившейся усталостью, Люба заварила крепкого чаю, отключила телефон, села перед телевизором и попыталась понять происходящее на экране. Но глаза закрылись, и сознание отключилось. В час ночи Люба обнаружила себя одетой, сидящей на кухне с пультом от телевизора в руках, и сразу вернулось чувство подавленности. Она пошла в спальню, разделась, легла в кровать, но заснуть снова не удалось. Утром разбитая, невыспавшаяся, но, как всегда, аккуратно причесанная, умело подкрашенная Люба собралась на работу. Уже в дверях вспомнила, что вырубила накануне телефон, включила и посыпались сообщения о пропущенных звонках. И сразу же айфон зазвонил:

– Ты что вытворяешь! Совсем озверела! – рокотал Михаил. – Тебя придушить мало!

– И тебе доброе утро!

– Добилась своего? Довольна?

– Чем именно я должна быть довольной?

– Ты своими звонками с угрозами довела Риту до нервного срыва. Она ребёнка потеряла. Ты знала, что она в больнице, что беременность под угрозой, но звонила, оскорбляла, изводила.

– Миша, включи мозги, а то у тебя на плечах не голова, а Ритина задница, – Люба нажала отбой, поправила косынку на шее и поспешила на работу: дел там предстояло невпроворот.

Придя к себе в кабинет, Любовь Александровна сфотографировала ксерокопию заявления Махотиной и отправила Михаилу: пусть почитает, как его «тихий ангел» развлекается. Пришел следователь, изъяли документы – подкрался страх, липкий, пугающий. А потом закрутили дела – несмотря на проверку прокуратуры, никто не отменял утренний обход, совещание сотрудников, консультации больных.

В конце рабочего дня позвонил Михаил:

– Люба, ты когда домой придёшь?

– Не знаю. Надо на работе задержаться. Дел много, да ещё твоя Рита хлопот подкинула.

– Я понимаю, что ты занята, но нам надо серьёзно поговорить.

– Со своей красоткой серьёзно разговаривай.

– Люб, не заводись. Приходи пораньше, я тебя дома жду.

Михаил произнёс это так буднично, что Любе на секунду показалось, что ничего между ними не произошло – просто муж звонит жене сказать, что ждёт её дома. Вот он – соблазн привычных отношений.

Домой идти не хотелось: наверняка им с Михаилом предстоит неприятный разговор. Появилась трусливая мысль: пусть Миша ждёт, а она поедет ночевать к Миле. Однако Любовь Александровна одернула себя: нельзя, подобно страусу, бесконечно прятать голову в песок. Покрасила губы (хоть как-то лицо оживилось) и направилась домой.

Подойдя к квартире, Люба достала ключи, но дверь оказалась закрытой изнутри. Нажала на звонок и впервые осознала, что уже давно не ждёт, чтобы ей открыли дверь – каждый вечер она возвращается в пустой дом.