В вестибюль влетела высокая девица и худощавый востроносый парень.

– Мам, ну, ты даёшь! Я думала, тебя отец домой отвёз.

– Он торопился к своей невесте, – Люба не хотела обсуждать причину, по которой шла одна под дождём. – Меня Мирон Андреевич спас.

– Спасибо, Мирон Андреевич! – Сашка равнодушно скользнула по лицу мужчины, вежливо кивнула. – Александра. А это Артём. Ма, я не поняла, как тебя лечить. Ты по телефону ничего толком не объяснила.

– Поехали домой, по дороге всё расскажу.

Но Сашка всё равно отправилась в кабинет Памазана и решительно открыла дверь: «Здрасьте, дядя Леш! Чего мне с мамой делать?». Александра всё делала настолько уверенно, что никто из очереди не возмутился.

Пока дочь беседовала с травматологом, Люба одела привезённые Сашкой смешные пушистые тапочки вместо выданных Памазаном бахил и уложила в пакет туфли на ненавистной шпильке. Из кабинета выпорхнула Александра и, подхватив с Артёмом Любу под руки, повела к выходу.

Мирон вышел из травмпункта, дождь не прекращался. Машина бойкой дочери Любови Александровны отъехала от крыльца. Странный эпизод осеннего дня закончился. Мирон усмехнулся: не настолько он был жалостен, чтобы полсубботы просидеть с незнакомой женщиной в больнице, просто ухватился за повод не идти домой. Что его там ждёт он знал, но больше причин откладывать возвращение не было. Бесцельно бродить по городу в дождь не хотелось, и мужчина медленно побрёл к автобусной остановке.

– А ты что? Была довольна встречей с супругом? – продолжала выяснять Людмила.

– Мил, ты же знаешь, чем такие встречи кончаются. Переругались с ним. Потом ещё я упала. Хорошо, прохожий подобрал, в травмпункт отвёз. Вот лежу теперь, лёд прикладываю к ноге.

– Ты ходить-то можешь?

– Хожу потихоньку. Сашка меня из травмпункта забрала, потом костыли локтевые привезла, хотела ночевать остаться, но я её прогнала.

– Я к тебе завтра утром приеду, поесть привезу.

– Приезжай, только ничего не вези. У меня еды полно.

– Как у тебя всё складно! Еды полно, мужиков полно, а тут – ни ролей, ни любви.

– Мил, о какой ты любви говоришь? Нам шестой десяток. И мужиков я исключительно как врач интересую.

– Только не надо цитировать мне своего супруга-идиота про климакс и внуков. Нормальная у нас будет любовь, главное, встретить правильного мужика.

Люба ничего не ответила, она много лет была уверена, что встретила самого правильного, а вот чем закончилось. Она лежала в неудобной позе, высоко положив ногу на валик из одеяла. Оставалось так лежать ещё пять минут, а потом можно будет снять лёд с отекшей ступни и лечь поудобнее. И так надо будет лежать ещё две недели, как предупреждал Памазан.

Повеяло тоской: завтра воскресенье, приедет Мила, отвлечёт от негатива, а вот в понедельник Любовь Александровна не пойдёт на работу и будет лежать в кровати наедине со своими мыслями. Работа весь этот месяц спасала, отвлекала от обиды. Единственный плюс – не надо будет, сталкиваясь с Махотиной в коридоре отделения, прятать руки в карманы халата, чтобы скрыть дрожь в пальцах.

Утром позвонил Костюк:

– Люб, помнишь Василия? На дачу к Ваньке Костыреву приезжал.

– Помню. Я его недавно у магазина встретила.

– Во как вас судьба сводит. Кстати, ты как уехала, он про тебя расспрашивал. Роковая ты красотка, Филимонова.

– И ты дал ему мой телефон.

– Нет, не дал, потому что он и не просил. Но думаю дать, пусть с тобой свяжется. Его тёще консультация нужна. Там какие-то мутные случаи.

– В смысле, мутные случаи?

– В смысле нестарая ещё тётка, а уже полный терапевтический букет.

– Это с какого возраста тёщи старыми считаются? Со ста лет? С девяноста?

– Да она нас немногим постарше. Во всяком случае выглядит неплохо.

– Это у него жена такая молодая? А с предыдущей что?

– Люб, не переводи на свою любимую тему про брошенных жен. Предыдущей не было. Васёк никого не бросал, ни с кем не разводился, он холостяк со стажем. Мы с Ванькой думали, что он никогда не жениться. А вот на пятом десятке встретил юную-нежную. Два года не прожили, и она в аварию попала. Теперь вот у него только тёща осталась. Та, как дочь похоронила, посыпалась. Ну, это и понятно.

– Чем в испорченный телефон играть, пусть мне эта тёща сама позвонит, объяснит, что и как.

– Договорились. До завтра!

– Завтра я на работу не приду. У меня больничный.

– Чем болеешь?

– Неудовлетворённостью личной жизнью и подвывихом костей стопы.

– Неудовлетворённость и у меня есть, но больничный почему-то ни разу не предложили.

Домофон сообщил о приходе Людмилы.

– Валер, я поковыляла дверь открывать. Подруга приехала. Кстати, подруга моя тоже личной жизнью неудовлетворённая и мечтает о знакомстве с мужчиной твоих лет и внешности. Красавица. Актриса.

– Красавица? Да ещё и актриса? Не, Люба, в моём возрасте хочется чего-нибудь попроще, не энергозатратного.

Люба возражать не стала, может, и она, не давая себе отчёта, шарахнулась от Славы именно потому, что испугалась яркой харизмы красавца художника. Ей хотелось ясности и простоты, хотелось тихой гавани.

Людмила принесла набитый доверху пакет:

– Вот, всё что нужно для поддержки больного друга.

– Мил, ну зачем! Вчера Сашка с Артёмом мне холодильник забили. И доставка существует.

– Это ты так спасибо мне говоришь, неблагодарная подруга?

– Извини. Просто твоих сил и денег жаль.

– Спишем твою неблагодарность на стресс из-за полученной вчера травмы, – Мила извлекла из пакета адыгейский сыр, зелень, фрукты, бутылку Лыхны. – Вот, самое необходимое для выздоровления. У тебя ведь французское и итальянское, а для укрепления здоровья лучше абхазского вина ничего нет. Когда мы с Сорокиным в Абхазию ездили, там…

Люба много раз слышала эти рассказы про красоты горного края и про нежное начало романа с Сорокиным. Мила любила вспоминать, как красиво начинались их отношения. Добиваясь её благосклонности, Игорь Сорокин ежедневно ездил из Москвы в Тверь, чтобы навестить Милу в больнице, куда та попала с гнойным аппендицитом прямо со сцены. И тут Люба вспомнила своего вчерашнего провожатого, потратившего полдня на неё, постороннюю для него женщину.

– Мил, меня вчера мужик, совершенно незнакомый, в травмпункт отвёз, помогал мне там и не уехал, пока меня Сашка оттуда не забрала.

– Гуманный поступок. Так вот, я думаю, что у Сорокина с Дёминой ничего бы серьёзного не вышло, если бы я его тогда не послала. Как я тогда страдала!

– Мила, может хватит эту тему мусолить.

– Да я не мусолю. Просто думаю, что встречу ли когда-нибудь человека, с которым испытаю такое острого счастье, как с Сорокиным.

– Мил, ну, ты чего? Какое у нас может быть острое счастье? Нам полтинник минул. Мы уже отлюбили.

В этот момент заиграла мелодия мобильника, на экране высветилось «художник Слава».

– Слушаю, – Любин голос прозвучал так строго, что Людмила опасливо поправила расстегнувшуюся пуговицу на блузке.

– Привет! Я тебе вчера звонил, но ты была вне зоны.

– У меня вывих ступни. Я от травматолога приехала, легла и отключила телефон.

– Оправдание принято. Я сейчас за тобой заеду, диктуй адрес.

– Не надо меня прощать и, тем более, приезжать. Я не оправдывалась и в гости тебя не приглашала.

– Так, мы же в мастерскую к моему другу договорились в воскресенье поехать. Я портрет твой начну писать, – Славу не смутила жёсткая интонация.

– Бронислав, я же сказала, что у меня травма ноги, я лежу, прикладываю лёд. Вот Мила приехала, полезные продукты привезла, – Люба подмигнула подруге, и та подвинула бутылку Лыхны на центр стола. – Извини, мне тяжело говорить.

– Почему тяжело? Так, ты же сказала, что ногу вывернула, а не челюсть.

– Не вывернула, а вывихнула. У меня общая слабость.

– Понятно. Выздоравливай, – Слава вздохнул. Он не знал, что говорить женщине, которая не стремилась с ним встретиться. Такие ему прежде не встречались. – К ноябрю-то нога заживёт?