– И куда ты ехала? И вообще, куда ты постоянно ездишь? У матери ты не бываешь, – Мирон перебил жену.

Марина посмотрела на мужа и устало вздохнула:

– Ты же всё понимаешь. Зачем спрашивать?

– От тебя хочу наконец услышать правду, – Мирон говорил отрывисто, почти зло, но в глубинах души спряталась слабая надежда – он ошибается: сейчас выяснится, что жена попала в какую-то религиозную секту, или ещё что-то такое же фантастическое, но не такое для него страшное, как измена. Но услышал то, что и должен был:

– Я люблю другого человека. Очень люблю, – Марина говорила спокойно, как о чём-то буднично житейском. – Я давно собиралась рассказать и уйти, но думала после Нового года.

Мирон уставился на жену, словно увидел её впервые. Как это могло быть? Она обнимала его, прижималась ночью к нему, целовала, называла любимым, и того, неизвестного, тоже обнимала, тоже называла любимым!

В том декабре Мирон узнал, что такое адские муки, хотя разве способны самые страшные адские муки сравниться с тем, что он испытывал в последующие недели!

Новый год Мирон встречал один, впрочем, это громко сказано: «встречал». Никита предложил отцу провести новогоднюю ночь в его компании, но Мирон остался дома и стал напиваться. Прежде он не любил это состояние, однако теперь пил много, чтобы не так было больно и не ощущать пустоту, внутри себя. Марина приходила, забирала какие-то вещи, брезгливо морщилась, видя пустые бутылки и полную окурков пепельницу:

– Мирош, ты никогда столько не курил. Прекращай! И здоровье испортишь и квартиру провоняешь, – произносила жена без осуждения, весёлым голосом. Она была счастлива новой любовью и, как казалось Мирону, довольна тем, что он выбит из колеи.

А кода Мирон смог взять себя в руки, смог засыпать без тяжёлых воспоминаний и водки, когда начал приходить в себя, Марина вернулась. Пришла тихая, прижалась, ласково прошептала: «Не могу без тебя»

Мирон отстранился. Марина принялась каяться, говорила о том, какой Мирон прекрасный человек, что у неё было наваждение и любит она только мужа…

А Мирон, как полгода назад, хотел бы поверить, но ясно понимал: врёт.

Как только сустав восстановился после травмы, Люба поспешила в отделение. Она скучала без любимой работы, и, похоже, в отделении скучали по Любови Александровне. Первое, что обрадовало Любу, ей не придётся встречаться с Махотиной – Маргарита Валентиновна легла на сохранение.

– На дежурстве кровь показалась, такую истерику закатила, срочно скорую вызывали. Вот она ­– сила природы! Даже эта зануда забеременела. Про замужество её даже разговоров не слышали, – ухмыльнулась Елена Георгиевна Баринова, выполняющая на время отсутствия Филимоновой обязанности завотделением.

– А кроме беременности Маргариты Валентиновны что ещё произошло?­ – прервала Люба Елену Георгиевну: сколько можно мусолить эту сплетню.

– Особенного ничего не было, – Баринова пожала плечами, – всё на редкость спокойно. Махотина всё затмила. Интересно, кто же её осчастливил радостью материнства.

«Мой муж», – вертелось у Любы на языке. Но не успела она дослушать догадки про возможного любовника Махотиной, как позвонил главврач: «Знаю, что вышли. Немедленно зайдите ко мне!». Интонация Анатолия Михайловича не сулила ничего хорошего.

– Я к Борисову, срочно вызывает.

Люба приготовилась к расспросам коллег о причине её отсутствия, но в корпусе администрации людей практически не было. Вопреки ожиданиям, и под дверью главврача никто не сидел.

– Можно? – заглянула Любовь Александровна в кабинет Борисова.

– Заходи, – пророкотал Анатолий Михайлович. – Рассказывай, как выпутываться собираешься?

– Из чего? – не поняла Люба.

– Что твоя Махотина устроила. Я же всё тебе вчера на почту скинул.

Почту Люба не открывала, и замечание главврача поставило её в тупик: неужели беременность Махотиной настолько важное событие, что надо заведующей отделением письма отправлять? Какие к Любови Александровне претензии: надо было за мужем следить, чтобы молодых медицинских специалистов не брюхатил? Смешно.

– Анатолий Михайлович, я не понимаю, почему беременность моей сотрудницы вызвала у Вас такое возмущение.

– А она ещё и беременная, – произнёс Борисов таким тоном, словно беременность была синонимом судимости.

– Так что же случилось без меня? – в замешательстве спросила Люба.

– На, почитай, – Борисов швырнул какой-то листок-ксерокопию. – Сейчас всю документацию проверять будут.

Люба мельком посмотрела на листок: «Филимонова Л.А. из корыстной и личной заинтересованности, чтобы получить стимулирующие денежные выплаты и улучшить показатели работы, вносила заведомо ложные сведения в официальные медицинские документы».

– Анатолий Михайлович, что это?

– Это уголовная ответственность медработника за подделку документов – служебный подлог! Подсудное дело. Экономическое преступление. На всю Москву прогремишь. И я с тобой заодно: укажут, что у меня под носом такое творилось, а то ещё найдут, что ты и меня в преступную схему вовлекла. Фиг знает, как квалифицируют!

Люба вышла из кабинета главврача совершенно подавленной. Ну, про подсудное дело Борисов, пожалуй, переборщил: в документах у Любови Александровны всегда был полный порядок. Однако, нервы потреплют, а сколько ненужной работы с документами прибавится!

Встреченная в коридоре заведующая неврологическим отделением сочувственно посмотрела на Любу:

– Ох, учудила твоя Махотина.

Люба мысленно поморщилась: как моментально информация распространяется! Интересно, а когда просочатся сведения, что у Филимоновой её сотрудница мужа увела, а после этого обе вместе работают, то с какой скоростью помчится по больнице эта новость? Кто-нибудь непременно ухмыльнётся: «Высокие отношения». Впрочем, Махотина, наверное, в отделение возвращаться не собирается. Иначе не стала бы эту бредовую жалобу писать.

– Слышишь, что я тебе говорю? – Мария Вениаминовна повысила голос. – Приди в себя и послушай меня, старуху. Я на своем веку столько этих кляуз получала, и ничего, жива.

– Извините, задумалась, – встрепенулась Люба.

– А я тебе говорила, что эта барышня с виду только тихая, а на самом деле конфетка с начинкой. Сколько она к Борисову бегала! Я думала: она тебя подсидеть хочет, на твоё место метит. А она всем головную боль устроила. Уж если прокуратура начнет проверять, то не остановишь. А от кого она понесла?

Люба недоумённо пожала плечами.

– Я, как услыхала, что твою Махотину с кровотечением в гинекологию забрали, решила, что от Борисова залетела. Постоянно вокруг него крутилась, а он, как известно, ходок. Но тогда бы она в прокуратуру писать не стала – через Борисова с тобой бы разбиралась.

Люба слушала старую женщину молча, почти безучастно, а та продолжала:

– Ну, не убивайся ты так! Как неживая стоишь. Прорвемся. Да и у Борисова связи повсюду – договорится. Прокуратура не обязана больницу ставить в известность о проведении проверки, а Борисова предупредили. Так что не ссы. Лучше мне скажи, чем ты своей Махотиной не угодила. Баба ты, все знают, неконфликтная, в отделении тебя любят. Это вот меня моя молодежь кроет: мол, придираюсь, в их положение не вхожу. А я врач старой закалки, – Мария Вениаминовна принялась рассуждать о падении уровня современного здравоохранения, а Люба, кивая в такт словам собеседницы, думала о своём: зачем Махотиной потребовалось втаптывать бывшую соперницу в грязь. Мужа забрала, чего теперь Маргарита добивается?

В отделении Любовь Александровна ничего не стала рассказывать о визите к главврачу, но каким-то таинственным образом все сотрудники узнали о грядущей проверке. Поэтому, когда Люба попросила принести ей журнал учёта процедур, медсестра понимающе кивнула и, понизив голос, поинтересовалась:

– Любовь Александровна, это правда, что Махотина на Вас написала?

Люба почему-то смутилась, словно её спросили: «Это правда, что к Махотиной от Вас муж ушёл?»