– Вот и я говорю: писаный красавец – брутальность и чувственность в одном флаконе, – Мила подхватила Сашину интонацию. – А как он за твоей матерью бегал! Из Питера приезжал, искал, звонил. Но ты видишь: даже смотреть на него, красивого, не хочет.

– Хватит ерунду говорить, допиваем кофе и уходим. Нам ещё в «Весёлого попугая» ехать.

– Ни фига себе, культурная программка у вас на сегодня! – присвистнула Александра. – А мне с Вами можно?

– С детьми не пьем, – пошутила Мила и пояснила: – У нас серьёзное мероприятие. Еду укреплять знакомство с доктором из мамкиной больницы.

– Я из маминых коллег только Эллу Владиленовну, гинеколога, знаю, ну, и ещё Махотину.

– Махотина – бывшая коллега, – вступила в разговор Люба. – Теперь на её место некая Катя Мирошко пришла. Надеюсь, что не подруга твоего отца.

– Рыжая, мордастая? – вдруг напряглась Саша.

– Круглолицая.

– Это ради неё меня Денис бросил.

– Мне кажется, что мы не в Москве живём, а в деревне Луконино, где все друг другу кем-то приходятся, – пробормотала Мила.

– Саша, он и её, похоже, бросил. Но пообещай мне, что хотя бы постараешься про Дениса поменьше думать. Пожалуйста!

– Мам, прекращай! Сказала, что он мне не нужен. И как тебе эта Катя?

– Хорошая. Серьёзная.

– А Денис мне сказал, что душнила редкостная и скучная, как стоячая вода.

– Понятно, что бывшие всегда дряни. Зато он хороший. Считаешь это нормально: бывшую девушку ругать за глаза?

Александра ничего не ответила: у неё заиграл телефон, и она уже нежно шептала Артёму, что скучает.

– Веселитесь дальше одни, а меня муж ждёт, – Саша убрала телефон в сумку. – Мама, не смотри так. Я всё про Дениса поняла и помню, что у меня семья, любящий муж и, забыла сказать, десять дней задержки и две полоски теста на беременность.

– А что ж ты молчала? – хором спросили Люба и Мила.

– Так вас, кроме Дениса, ничего не интересует.

Посыпались расспросы и советы, но Александра, чмокнув мать в щеку и подмигнув Миле, умчалась.

– Люба, ты теперь не только тёща, но ещё без пяти минут бабка.

– Да, внуков почти дождалась, осталось климакса дождаться, – усмехнулась Люба.

– Хватит своего муженька цитировать. Сказал идиот, а ты повторяешь.

– Да это я так, по привычке. Но Сашка какова! О чём только не говорила, а о главном ни слова!

Зато сами подруги «о главном» наговорились вдоволь. Предчувствие появления новой жизни всегда волнующе радостно, и уже в приподнятом настроении покинула Люба Дом художника.

Наступила неделя, о которой Люба старалась думать без волнения – в среду должен состоятся суд, который окончательно поставит точку в её супружеской жизни. Михаил больше не делал попыток поговорить с женой о разделе имущества, дома не появлялся, но Любе было безразлично, где он и с кем. Решение разводиться и делить имущество было окончательным, с адвокатом подробно обсуждённым, но предстоящее действие пугало. Сурнитский предупреждал, что судебный процесс затянется: раздел имущества, учитывая работу адвокатов стороны ответчика, быстро не произойдёт. Однако Любе казалось, что именно с этой недели её жизнь пойдёт по новым рельсам.

Но Любовь Александровна «держала лицо», и её переживания были не видны сотрудникам больницы.

– Прекрасно выглядишь. Тебе этот цвет очень идёт, – заведующая неврологическим отделением встретила Любу у проходной. – И вообще, ты повеселела, а то ходила последнее время замороченная.

– Немножко отдохнула от бумаг, а то ведь всю душу вытрясли с этой проверкой, – вздохнула Люба.

– Да, подгадила тебе твоя подчинённая, – ухмыльнулась Мария Вениаминовна. – Кстати, знаю, насколько тебе это неприятно слышать, но скажу: я её вчера встретила в торговом центре. Хорошо выглядит. Одета дорого.

– Мне всё равно, – пожала плечами Люба.

– И правильно. Нечего негатив копить. А вот я ей высказала, что про неё думаю.

– Не стоило силы тратить, – Любе хотелось прекратить эти разговор: любая информация о Махотиной была неприятна, но Мария Вениаминовна явно хотела продолжать рассказ.

– Я у этой дряни спросила, как она посмела тебя оклеветать. А эта мерзавка, представляешь, что мне сказала?

– Мне всё равно.

– А вот мне не всё равно! Нельзя позволять такие вещи делать. Я ей сказала, что ты редкой порядочности человек, а она сволочь, каких мало. А эта стерва ещё тявкать начала. «Любовь Александровна, – говорит эта дрянь про тебя, – сама непорядочная: сейчас с мужем разводиться и его до нитки обирает». Начала нести, что твой муж работал, как каторжный, а ты его обираешь. Я ей по губам хотела надавать, еле сдержалась, но матом ей объяснила, кто она есть. У меня такой выдержки, как у тебя, нету.

Люба молча слушала.

– Я тебе рассказала, чтобы ты знала, как эта дрянь про тебя сплетни распускает. Если услышишь, что про тебя говорят, знай, откуда ветер дует.

– Хорошо. Буду знать, – Люба вежливо кивнула.

Разговор о Махотиной прекратился, но уже в лифте, поднимаясь к себе в отделение, Мария Вениаминовна вдруг спросила:

– А ты, правда, ты с мужем разводишься?

– Правда, – кивнула Люба.

– Не делай глупости. У детей своя жизнь, а ты одна останешься. Поверь мне, старухе, одной тяжело.

– Ну, какая же Вы старуха!

– Да уж постарше тебя, – лифт остановилась, и Мария Вениаминовна вышла.

Любовь Александровна умела не выказывать эмоций – она спокойно шла по отделению, улыбаясь здоровалась, давала указания сотрудникам, но в душе у неё всё клокотало. Мария Вениаминовна не Костюк, уже к концу дня вся больница будет знать, что Филимонова разводится с мужем, да ещё и хочет отхапать всё имущество. Конечно, в этой сплетне Махотина будет охарактеризована самыми оскорбительными словами, но всё равно станут трепать имя Любови Александровны, фантазировать о баснословных суммах, которыми она хочет поживиться. Понятно, что на чужой роток не набросишь платок, но Люба терпеть не могла досужих пересудов, а теперь сама станет объектом сплетен.

Почему-то именно сейчас Люба вспомнила о Мироне: что бы он ответил на эти сплетни? И вообще, куда он исчез? Что с ним случилось? Хотя почему с ним должно было что-то случиться – просто проводит вечера с беременной женой, а не в телефонных беседах с посторонней женщиной.

– Любовь Александровна, к нам из реанимации тяжелого больного вчера перевели, – Катя Мирошко протянула Любе распечатанный листок. – Я курс иммунных стимуляторов назначила, посмотрите, пожалуйста.

Люба пробежала глазами назначение: сверху надпись «Ракитников М.А., 53 года»

– У него выраженная одышка, боль в боку, усиливающаяся при вдохе, – комментировала свои записи Катя.

– Екатерина Васильевна, идёмте, посмотрим больного, и потом сразу ступайте домой, отоспитесь после дежурства.

Катя закивала, преданно глядя в глаза заведующей, и Люба подумала, как это девушка не похожа на яркую красавицу Сашку. Неужели Денис от Александры к этой скромной незабудке уходил? Или устал от Сашкиной самоуверенности, или это случайное совпадение: может, живут в Москве две Кати Мирошко, обе молодые медики, обе одинокие девушки.

В утреннем полумраке Любовь Александровна не сразу рассмотрела лицо больного. Впрочем, что там рассматривать? Известно, какое может быть лицо у переведённого из реанимации в терапию – измождённое.

– Доброе утро! – зайдя в палату, поздоровалась Мирошко с проснувшимися больными и обратилась к тяжёлому пациенту: – Мирон Андреевич! Как себя сегодня чувствуете?

Люба опешила: этот худой востроносый мужчина Мирон? Ну, двух Катей Мирошко она ещё могла представить, но двоих пятидесятитрехлетних Миронов Андреевичей вообразить сложно.

Мирон пребывал в полудрёме, но посмотрел на Катю осмысленно и даже попытался улыбнуться. В палату заглянула старшая медсестра, позвала Любовь Александровну. Люба вышла, пришлось срочно решать вопрос с выпиской, потом с лекарствами…