Несмотря на ранний час, у окошка, где выписывали пропуска, толпились люди. Слава стоял в сторонке – атлетическое сложение, правильные черты лица, словно высеченные из камня, – хоть сейчас на рекламный билборд размещай. Люба сделала максимально строгое лицо, но тут боковым зрением заметила подходящую к турникетам Махотину. Маргарита остановилась и с любопытством рассматривала почти голливудского красавца, к которому направлялась Любовь Александровна.

Люба приблизилась к Славе и прошептала: «Поцелуй меня». Слава впился в губы желанной женщины. Но неожиданно та отстранилась, бросила: «Извини, мне сейчас некогда. Я попозже тебе позвоню» и скрылась за турникетом.

Никогда прежде Люба не позволила бы себе целоваться у всех на глазах, но сейчас она не замечала никого, кроме Махотиной. Впрочем, никто в сторону зеленоглазого красавца и стройной моложавой женщины не смотрел: сотрудников в проходной, кроме Маргариты, не было, а посетителей интересовало только движение очереди к окошку с заветными пропусками.

Люба поспешила в отделение, ругая себя: совсем голову потеряла – из-за Махотиной не объяснилась со Славой, даже напрасную надежду дала этим поцелуем. Но при этом она была и удовлетворена происшедшим на проходной: Махотина видела, что Любовь Александровна не поверженная соперница, не страдалица, брошенная мужем, а окружённая любовью женщина. У лифта Люба увидела Маргариту, подошла и встала рядом. Махотина не поздоровалась, сосредоточенно рассматривая кнопку вызова лифта. Люба накануне отчитывала дочь, что та опустилась до ненужных разборок в отделении, но тут и сама не сдержалась:

– Вы, Маргарита Валентиновна, когда будете в очередной раз Михаилу Викторовичу сплетни обо мне передавать, можете ситуацию прояснить, упомянув, что мой друг – известный художник. Его просят отправить картины для экспозиции в музей современного искусства на Манхеттене. Вот решаем: полетим с ним в Нью-Йорк или откажемся от выставки. Ведь сейчас, как Вы знаете, обстановка очень сложная, – Люба не имела никакого представления о степени Славиных способностей, но прекрасно понимала, что уровень его явно не соответствовал мировой известности, однако «музей современного искусства на Манхеттене» звучал очень солидно.

– Мне это неинтересно, – процедила Махотина и зашла в лифт.

– Ну, как же неинтересно? Вы даже остановились у турникета, чтобы рассмотреть нас получше, – Люба вошла следом за Ритой. – Не завидуйте, Маргарита Валентиновна. Я могу вообразить, как противно со старым мужиком в постель ложиться, и искренне Вам сочувствую. Но серьёзные отношения с молодыми, красивыми, талантливыми и богатыми – это для достойных женщин, а не для потаскух.

– Я не потаскуха, – взвизгнула Маргарита.

– А я о Вас вообще не говорила. С чего Вы решили, что эти слова про Вас?

Махотина побагровела, выскочила из лифта и почти бегом кинулась к ординаторской, а Любовь Александровна, здороваясь и улыбаясь, не спеша пошла по отделению – она была впервые за этот месяц довольна собой.

В отделении навалилось столько дел, что про обещание позвонить Славе Любовь Александровна начисто позабыла. Он сам периодически напоминал о себе сообщениями, на которые получал однообразные автоматические ответы: «Извините, я сейчас занята. Перезвоню Вам позже. Спасибо за понимание». Переписываться с автоответчиком смысла не было, но наконец Славе пришло сообщение: «Если тебе удобно, то в 17:00 напротив ворот больницы».

К концу рабочего дня Любе позвонила Людмила:

– Ну, наконец-то голос твой слышу! То ты вне зоны, то трубку не берешь. Хватит обижаться!

– Мил, с чего ты взяла, что я обижаюсь? Дел невпроворот. Я тебе попозже перезвонила бы.

– Позже у меня вечерний спектакль. А обижаешься, что я на тебя Славу навела. Но прости! Мне что? Надо было перед ним дуру изображать? Не знаю твоего адреса, не помню телефона.

– Мила, ты всё правильно сделала. Просто мне сейчас немножко не до него. Но я понимаю, что некрасиво бесконечно в кошки-мышки играть и прятаться по углам. У меня маникюр в шесть, а на пять я с ним договорилась. Встречусь, всё объясню, чтобы ни мне, ни себе голову не морочил.

– Встречайся – не пожалеешь: ты его видела на фоне костромских болот, а сейчас он вышел из леса, модно постригся, красиво оделся. Обалдеешь, как хорош! Меня в театре все спрашивали, откуда такая фактура.

– Видела я его сегодня утром. Даже целовалась на глазах изумлённых пациентов и сотрудников.

– Ничего себе! Это серьёзно? Сердце ёкнуло?

– Серьёзно. Но ничего не ёкнуло. Это порадовало: значит, из острой фазы стресса вышла.

– Не поняла.

– Тут и понимать нечего. Как один мой коллега говорит, стресс снимается только алкоголем и сексом. Вот тогда моему организму было необходимо стресс снять. Хорошо, что не запила.

– Как у вас, медиков, всё бездушно и неромантично. Но целоваться-то стала.

– Я для Мишкиной пассии этот спектакль устроила. Она нашу встречу наблюдала, надеюсь, доложит моему муженьку, что он не один такой замечательный: есть и покрасивее, и помоложе его.

– Если мозги у неё есть, то промолчит. Зачем в Филимонове угасший к тебе интерес возбуждать?

– Это нам на шестом десятке понятно, а в двадцать шесть такого ещё не понимают.

– Ну, тогда узнает, как мужики бывших баб ревнуют. Помнишь, какие мне Сорокин концерты устраивал, когда я с Лешкой стала встречаться? Как он взбесился, что ему замена нашлась, хотя сам же мне рога наставил и с Дёминой сошёлся. И Миша твой сразу прибежит, как узнает, что у тебя другой мужик, а может, и приползёт.

– Не прибежит. Здесь другая ситуация. Дёмина не была от твоего Сорокина беременной, да и на четверть века моложе его не была.

– Посмотрим. Ты в субботу днём чего делаешь?

– Знакомлюсь в ресторане с будущими сватами. Давай в воскресенье где-нибудь погуляем, на выставку сходим.

– В такую мерзопакостную погоду только гулять. Приезжай лучше ко мне.

– Я тебе в субботу вечерком позвоню, доложу, как знакомство с новой родней прошло, и тогда с воскресеньем определимся.

Разговор с подругой заставил Любу задуматься: а что она сделала бы, если Михаил действительно вернулся. Она уже приняла их расставание – больно, очень больно, но это свершившийся факт. Можно ли такое забыть, простить, словно ничего не произошло? Многие жёны прощают, она знает такие пары. С этими мыслями Люба вышла за больничные ворота и увидела Славу. Интересно, он давно стоит? Махотина минут пятнадцать назад ушла из отделения, вероятно, смогла ещё раз полюбоваться на «великого художника».

Слава засиял белозубой улыбкой:

– Извини, без цветов. Я не знаю, какие ты любишь.

– Не страшно, – Люба улыбнулась. – Я врач, цветами больные обеспечивают. Тут за углом кафе, пойдём, посидим, у меня полчаса есть.

С бо́льшим удовольствием Люба отправилась бы прогуляться (рядом с больницей красивый парк), но мелкая морось гнала под крышу.

В кафе, гордо именовавшимся пиццерией, народу было немного. Сели за столик у окна. Слава взял руку Любы, прижал к губам, вопросительно посмотрел в глаза:

– Почему ты в августе от меня убежала?

– Убежала? – Люба пожала плечами. – Просто мне надо было срочно уехать.

– И после того, что было, ты даже не зашла попрощаться.

– А что такого было? – Люба изобразила недоумение. Действительно, для красавца-серцееда случайный секс с ней не мог стать событием.

Люба всё правильно подумала, одного не учла: событием было для Славы, что новая знакомая не стала держаться за возникающие отношения, не пыталась дать о себе знать, а когда он приехал, не кинулась к нему, а между дел уделила полчаса для встречи. Когда она возле больничного охранника потянулась к нему и шепнула: «Поцелуй меня», Слава наклонился и почувствовал губы равнодушной женщины – губы, не отвечающие на поцелуй. Так, наверное, целуются актёры на сцене, но артистка её подруга, а Люба зачем устроила эту имитацию? Поведение Любы и тревожило, и заводило Славу.