– Так не бывает, – прервала молчание Люба.

– Но есть же, – Слава нежно поцеловал её висок.

Люба поднялась, в голове не было никаких мыслей. Она вернулась в комнату, легла и моментально уснула. Но очень быстро проснулась, села на кровати и вслух произнесла: «Господи! Что я делаю!»

Мила любила поспать, поэтому с раздражением открыла глаза от того, что её сну мешает кто-то, гремящий за стеной посудой. Она поднялась и обнаружила Любу, собирающую с пола черепки разбитой чашки. При этом, к удивлению Милы, её подруга была по-дорожному одета, а у дверей стояла Любин баул.

– Ты чего в шесть утра шумишь? – удивилась Мила.

– Извини, я тебя будить не хотела. Ждала, когда ты проснешься, собралась кофе себе сварить, чайник на край стола поставила, и вот… – Люба развела руками.

– А куда в такую рань собралась?

– В Москву.

– Не поняла.

– Ты меня прости. Я знаю, что как сволочь поступаю: тебя в эту глухомань приволокла, а сама сваливаю. Хочешь, давай где-нибудь в соседней деревне что-нибудь снимем или в Костроме в гостинице поживём?

– А отсюда-то чего уезжать?

– Мил, я вчера с художником переспала.

– Это когда вы успели?

– Ты уснула, а мы в сенях. Ты прости, я понимаю, что он тебе понравился, да я и не хотела, как-то само вышло.

– Да мне чего? Так, курортное приключение наклёвывалось. Не у меня, так у тебя приключилось. Тем более, что тебе для поднятия самооценки это сейчас надо. И как художник? Художественно?

– Мил, у меня ведь, кроме мужа, никого не было. А тут – незнакомый мужик.

– Бинго! Ты теперь знаешь, что на планете, помимо твоего Миши, есть ещё мужчины. Только я не поняла, чего ты в Москву собралась.

Люба не могла даже себе объяснить, почему решила срочно уезжать, она только осознавала, что произошло нечто ей самой непонятное, нарушающее все её представления о том, что можно и нельзя, и оттого пугающее. Она не хотела никаких отношений с мужчинами, боялась новой боли – всё это она не умела растолковать подруге: не хватало слов, поэтому сказала первое, что пришло в голову:

– Зачем мне молодой мужик? Чтобы меня ещё раз послали?

– Ага, молодой, скажи ещё: юный. Наш нормальный контингент, можно и помоложе посмотреть. Или тебе в половые партнёры нужен дряхлый старик, чтобы за ним дорожка из песка шла?

Люба пожала плечами:

– Но есть же ровесники или ненамного постарше.

– Нет, Филимонова. Их нет. Наши ровесники сдохли от водки и отсутствия инстинкта самосохранения, а тех, кто остался, уже на полной скорости догоняют инфаркты и импотенция, а многих уже догнали; к тому же наши ровесники давно и прочно женаты, а если и смотрят на сторону, то, как твой Миша, на молодых и длинноногих. Так что, как говорится, бери, что дают. Тем более, что тебе дают невероятно красивого, неглупого. К тому же он портрет твой писать собрался. Так что давай, разбирай свой чемодан.

Люба не возражала, это было так схоже с её собственными мыслями. Разумеется, не с тем, что надо оставаться в Луконино, и не с тем, что радоваться любому мужику – «бери, что дают», а что выбора большого у неё нет. Да и не нужен ей никто. И ничего ей больше не нужно. У неё уже всё было: и любовь, и семья – всё было, и как закончилось!

– Мил, я понимаю, что тебе отпуск испортила. Ты могла бы к морю полететь, а так со мной в эту глухомань поехала. А теперь и вовсе я домой собралась.

– Успокойся. Ничего ты мне не испортила. Хочешь – поехали назад. Я у тётки на даче поживу – у отцовской сестры. Я давно собиралась. А то она обижается, что единственная племянница времени для неё не находит. Но зря ты отсюда бежишь. Конечно, Мишка тебе интерес к мужскому полу надолго отбил, но клин клином вышибают.

– Надо Николаю сообщить, что уезжаем. А то подумает, что мы в лесу пропали.

– Может, он ещё спит. Попозже с дороги позвоним. Деньги за молоко на столе оставим.

Так и поступили. Уже проехав сотню километров, позвонили Николаю, сообщили, что дома образовались срочные дела и они вынуждены покинуть Луконино.

– Слушай, а ты узнала, как твоего полового партнёра зовут? – задала вопрос Мила.

– Не поняла, – Люба неотрывно следила за дорогой.

– Как художника зовут?

– Слава. Во всяком случае, он на это имя откликался.

– А как полностью? Вячеслав? Станислав?

– Может, тебе ещё и отчество его назвать?

– Хорошо бы. А ещё лучше – фамилию. Вдруг он гений. Будут про него повсеместно говорить, а мы и не поймём, что это наш почти близкий знакомый.

– Так, мы даже его картины не видели.

– Зато, видели, точнее, ты видела то, что он мало кому показывает. Можем написать мемуары «В постели с гением».

– Число тех, кто мог бы писать подобное, нам неизвестно, но надо полагать, что с его смазливой физиономией и накаченным телом, имеет немало потенциальных мемуаристок.

Сказав это, Люба задумалась, действительно, ей ничего не известно про того, в чьих объятиях она вчера изгибалась. Анализы по возвращении она, разумеется, сразу сдаст, но дело не только в этом. Она, почти тридцать лет прожив с одним человеком, едва расставшись, легла практически под незнакомца. Это нормально?

– Это нормально? – повторила Люба вслух.

– Нормально, – Мила поняла, о чем тревожится подруга. – Ты взрослый человек. Ненормально хранить верность предателю.

Впереди показалась небольшая деревушка, утопающая в зелени садов. По сравнению с растянувшимся на километры Луконино это был маленький зелёный островок – три десятка домов, за которыми виднелся лес.

– Смотри, как красиво! – воскликнула Мила.

– Наверное, это заброшенная деревня. Помнишь, Николай рассказывал, что в местный колхоз входило сорок деревень, осталось пять, а это, как он говорил, «четыре дома, три старухи и собака».

– Не, здесь не три старухи, вон дети на велосипедах катят.

– Интересно, как они здесь живут без интернета, без магазинов, без аптек, – пробормотала Люба.

– А сейчас и узнаем. Вот, ребята нам голосуют.

Действительно, велосипедисты остановились на обочине и махали приближающейся машине.

– Может, что-то случилось, – Люба притормозила рядом с ребятнёй.

– Тётеньки, вам мёд нужен? – спросил курносый мальчонка лет десяти.

– А вы мёдом торгуете? – удивились подруги.

– У нас липовый мёд созрел, сворачивайте, – распорядилась веснушчатая девочка.

– Тебе нужен мёд? – спросила Люба подругу.

– Не знаю, посмотрим, поворачивай. Всё равно мимо едем.

Поселение оказалось не заброшенной деревней, а аккуратным посёлком, рядом с крепкими домами местных жителей красовалось несколько явно новых коттеджей, говоря, что это живописное место приглянулось для строительства дач костромичам, ярославцам, а может быть, и москвичам.

Две трехлитровые банки белого липового мёда были куплены и аккуратно поставлены в багажник. Разговорились с пасечником и узнали, что тот готовит мёд для московской ярмарки, его сосед отвозит мёд в Кострому, ещё один сдаёт в оптовую сеть.

– Неужели это выгодно – мёдом торговать? – проявила заинтересованность Мила.

– Как сказать. Ради заработка пчёл держать рискованно. Раньше на рынке мёд покупали литрами, а сейчас – полулитровыми баночками. И погода у нас нестабильная, прошлым летом дожди шли – вот пчёлы ничего и не наносили, а всё что принесли, они сами и съели. Вот это лето хорошее было. Но на большую прибыль не рассчитываем. Так, подспорье к пенсии.

– Получается, что это сладкое хобби у вас, – улыбнулась Люба.

– Получается. Человек без заботы как собака без хозяина. Вот пчёл, коз держим. На лето внуки приезжают. А зимой отдыхать будем.

– Вы к столу проходите, мёдом угоститесь, – к подругам подошла румяная женщина. – Сегодня Медовый Спас, обязательно надо медку поесть.

Под яблоней на покрытом клетчатой клеёнкой столе стояла деревянная миска с постными блинами и соты с мёдом.

– Борь, поставь рамки в сарай. Сегодня Праздник – работать грех.