– Извините, Люба, долго не подходил, был ванной.

Минутный разговор, как ни странно, успокоил, вернул равновесие. Мирон не мог себе объяснить, почему голос этой женщины успокаивал. Может быть, это профессиональное: она врач, и её интонации должны быть умиротворяющими, а может быть, дело не в мелодичном голосе… Да какая разница, в чём дело – он только с ней может поделиться своими переживаниями, а она с ним.

–Люб, ты жива? – в голосе Милы слышалась тревога.

– Жива. А в чём дело?

– Пишу, звоню весь вечер – ты не отвечаешь.

– Ну, вот ответила.

– А чего с голосом? Опять страдания начались. Теперь что стряслось?

– Ещё не осознала. Я в любовь верила, а оказывается в розовых очках жизнь провела.

– Ох, какая новая новость, – хмыкнула Людмила. – Я после спектакля только еду, к тебе заверну. Не возражаешь?

– Я не дома. Я в гостинице ночую.

– Не фига себе! Это ты решила Мишке без боя квартиру сдать, а сама по углам скитаться. Тогда давай ко мне приезжай жить. Ну, а адвокат знает, что ты от квартиры отказалась?

– Ничего я не решила. Просто ушла из дома и возвращаться не хочу: энергии не осталось на разговоры с мужем о его бабах.

– О каких бабах? У него новая любовница появилась?

– Нет, старые нашлись.

– Тоже беременные?

– Ну, Мил, и воображение у тебя! Это Мишкины прошлые грехи.

– Он мириться к тебе пришёл и такое рассказал?

– Не рассказал, само случайно вылезло.

– Случайностей не бывает. Если вылезло, значит, время пришло и про это узнать.

– И что я должна с этим знанием делать?

– Сейчас подумаем.

Разговор затянулся надолго. Любе было необходимо выговориться, и всегда немногословная, в тот вечер она не могла остановиться:

– Мне столько сил потребовалось, чтобы принять беременность Махотиной, чтобы уговорить себя, что это трагическая случайность, такой вот загул стареющего мужика, нелепая попытка вернуть молодость, даже порой думала, что могу переломить себя, перетерпеть, забыть, чтобы семью сохранить. Не бывает долгой семейной жизни без ошибок и обид. А теперь иллюзия долгого счастливого брака окончательно рассыпалась, и началась правда.

Утром Любовь Александровна в нарядном шёлковом платье, струящемся из-под белого халата, проводила планёрку. Необходимо было довести до сотрудников распоряжения руководства, выслушать, как прошло ночное дежурство, у кого из больных ухудшилось, у кого улучшилось самочувствие за эту смену. Присутствующие с удивлением наблюдали за заведующей: всегда собранная, внимательная, а в этот раз казалось, что она автоматически вела совещание, не слыша говорящих. Люба действительно не могла сосредоточиться на статистике по количеству пациентов и докладе старшей медсестры о произошедших нарушениях распорядка отделения. Она чувствовала себя неуютно в предназначенном для ресторана платье – белый халат не прикрывал декольте, подол, переливаясь пайетками, развевался при ходьбе и свидетельствовал о несерьёзности заведующей отделением, к тому же резали косточки бюстгальтера с пуш-ап, предназначенного именно для выходного платья. Но неудобная одежда не главное. Память беспрерывно подбрасывала какие-то незначительные, как казалось прежде, детали: как-то неожиданно Михаила вызвали на объект, и он проторчал там больше суток, а вот были странные ночные звонки… Было ли это свидетельством измен или действительно рабочие вопросы?

– Любовь Александровна, так сколько ещё надо наработать? – Баринова вопросительно смотрела на заведующую.

– Елена Георгиевна, давайте заканчивать обсуждения и пойдемте реально работать. Нас ждут пациенты, – вместо ответа неожиданно заявила Люба и встала, показывая, что планёрка закончилась.

Сотрудники обсуждали поведение заведующей-перфекционистки: последнее время на себя не похожа - ходит рассеянная, отвечает невпопад. Понятно, что прокурорская проверка не шутка, но Любовь Александровна ещё до проверки поменялась.

– Может, со здоровьем проблемы или в семье неприятности, – предположила молоденькая медсестра Вера.

– Какие могут быть у неё в семье неприятности? – удивлённо посмотрела на Веру её подружка Альбина из процедурной. – Это у нас с тобой то денег нет, то свекрови мозги выклевывают. А у Филимоновой такая упаковка, что никакая неприятность к ней не пробьётся.

– Ну, мало ли… Может, муж загулял. Я его как-то видела. Видный мужик.

– Скажешь тоже! Годков её мужу пятьдесят плюс. В этом возрасте уже нагулялись, – назидательно сказала Альбина.

Время тянулось на редкость медленно. Обычно, завертевшись в делах, Люба не замечала, как пролетают минуты и часы, но в тот день всё напоминало ей замедленную съёмку. Наконец рабочий день закончился. Она сняла халат, потянулась за пальто и на секунду замерла перед зеркалом: показалось, что состарилась за этот день, превратилась в жалкую тень самой себя. Или платье слишком яркое, оттого и кожа кажется землистого оттенка.

В кабинет заглянул Костюк:

– О! Ты чего такая нарядная? Следователя обворожить собралась?

– Нет, твоего друга Василия, но не удалось. Неудобно так вчера получилось.

– Не комплексуй. Ты Ваську ещё на даче у Костырева обворожила. Он про тебя потом выспрашивал.

– Он мне вчера позвонил, договорились в ресторан поужинать пойти, а мой супруг выяснения затеял. Словом, твой друг меня прождал весь вечер, а я не пришла.

– Экая ты, оказывается, динамо, – хохотнул Костюк. – А с мужем-то чего выясняешь? Имущество делите? После паскудства его подруги он тебе за моральный ущерб должен всё отдать. Вон, вся больница из-за её жалобы на ушах.

– Он вернуться решил. С Махотиной ему некомфортно.

– Рад за Махотину. Искренне рад. Кстати, я вчера с Алексеевой говорил. Пока ты на больничном была, Махотина заявление об уходе написала, видимо, одновременно с кляузой. Значит, уйти собралась и память о себе соответствующую оставить.

– А куда она уйти хотела? Она же беременная была. Смысл: прийти на новое место и в декрет.

– Люб, ты чего? На фига ей работать, когда она с твоим муженьком сошлась.

– Да, неувязочка. Хотела спокойно дома до родов посидеть, а Михаил Викторович взбрыкнул. Придётся работу искать, обратно ей ходу нет.

– Конечно, Борисов ей не простит, что за ним, как собачка, бегала, а потом взяла и эту головную боль ему устроила.

Заиграл Любин телефон – звонила Мила:

– Я у твоей больницы, но меня к тебе не пускают. Закажи мне пропуск.

– Мил, ты бы предупредила.

– Спонтанно получилось. Ну, действуй быстрее. Я в туалет хочу.

Люба положила трубку и выразительно посмотрела на Костюка:

– Валерий Петрович, это позвонила твоя судьба.

– Ладно, я пошёл. У меня дел полно.

– Куда! Налей себе кофе, возьми пряник и сядь, – скомандовала Люба.

Хотя Мила не подозревала, что застанет у подруги импозантного врача, но, зайдя в туалет, покрасила губы, поправила причёску и появилась в кабинете с сияющими глазами и нежным румянцем на щеках.

– Знакомьтесь, моя подруга Людмила, – торжественно произнесла Люба. – А это Валерий, лучший рентгенолог Москвы и области.

Костюк кивнул головой так, словно характеристика лучшего рентгенолога ему привычна, и важно поднялся.

– Приятно познакомиться. Извините, но, увы, надо идти. Больные ждут.

– Валер, откуда у тебя в шесть часов больные? – усмехнулась Люба.

– Клиницисты постарались, – развел руками Костюк и покинул кабинет.

Мила печально посмотрела на закрывшуюся дверь, потом вопросительно на Любу:

– Представительный мужик. Женат?

– Многократно, но сейчас на паузе.

– Пьющий?

– Ну, разумеется, но не запойный.

– Приводи его в субботу ко мне на спектакль. Будет комедия, всем нравится. А потом посидим, отметим знакомство.

Люба кивнула: конечно, Костюку её подруга явно не глянулась, но пусть пообщаются, а вдруг... А ещё это давало возможность отвлечься от своих терзаний, будет новая тема, о чём подумать. Ведь жизнь продолжается, пускай не такая, какой ей казалась, пускай изуродованная, искалеченная, но продолжается со всеми своими повседневными заботами, с маленькими радостями и очередными неприятностями.