В ресторане было малолюдно, играла тихая музыка, и Люба с благодарностью посмотрела на Василия: хорошо, что он остановил её на улице и привел сюда. Значит, какое-то время можно не думать, что годами жила рядом с человеком, не имеющим каких-либо моральных устоев, и при этом считала его самым лучшим. Да, он был щедрым, заботливым, помнил все важные даты и дарил подарки, а ещё сирень в январе – семейная традиция – ежегодное доказательство любви, а ещё вечера у моря, когда нежность захлёстывает… Люба отгоняла эти воспоминания. Раньше она страдала, что этой красивой любви уже никогда не будет, теперь она страдает, что за красивыми поступками не видела подлинное лицо близкого человека.

– Что заказываем? – Василий открыл меню.

Люба тоже распахнула толстый фолиант:

– Мне салат и кофе. Я не ужинаю, – едва не произнесла: «Уже полгода, как муж ушёл».

– Даже к кофе ничего?

– Соблазнили: к кофе эклер, – рассмеялась Люба.

Они вели ничего не значащий разговор, с Василием было легко, он умел слушать, умел поддерживать беседу. Но Любе он чем-то неуловимым напоминал Михаила. Вероятно, сочетанием природной мужской брутальности с респектабельной ухоженностью.

Говорили о погоде, о работе, о новом фильме, но неожиданно Василий спросил:

– Валера сказал, что Вы сейчас в процессе развода. Это правда?

– Правда. А почему Вы так удивлённо посмотрели?

– Вы производите впечатление абсолютно благополучной женщины.

– А разводятся только неблагополучные? – Люба улыбнулась.

– Разводятся всякие. Но от Вас веет покоем и стабильностью, даже представить сложно, что у Вас в жизни сейчас такой непростой этап.

Люба старалась никогда не демонстрировать плохое настроение. Ноющие, раздражённые, выплескивающие на окружающих свои проблемы люди вызывали у Любы стойкую неприязнь. Она считала это обыкновенной распущенностью. Всегда подтянутая, подчёркнуто спокойная, она производила, как заметил Василий, впечатление абсолютно благополучной женщины. Впрочем, она именно такой себя и ощущала много лет – успешный, заботливый муж, дочь, умница-красавица – чего ещё желать?

– Да, непростой, – Люба кивнула. – Пытаюсь осмыслить свою жизнь.

– И как? Что поняли?

– Поняла, что десятилетиями смотрела на мир через розовые очки.

– Так, может, это и неплохо. Негатив неистребим, поэтому лучше про него и не знать.

– Незнание не освобождает от наказания. Однажды мы узнаём, что жизнь не страна бабочек и розовой пыльцы. Приходиться слезать с радуги. А это очень больно.

– Нам не дано знать в чём наказание, в чём испытание, – тихо произнёс Василий.

Люба не стала это обсуждать, переведя разговор на вкусные кофе, но слова Горохова вертелись в памяти. Ей на долю выпало не наказание, а испытание? Испытание чего? Умения прощать или, напротив, сохранять достоинство?

С этим вопросом Люба отправилась на следующий день в Выхино к Мирону. Себе самой она объяснила эту поездку необходимостью помочь хорошему знакомому (именно так она определила для себя общение с Мироном) в восстановлении после тяжелой болезни. «В этот период особенно важно полноценное питание: белок для регенерации тканей, витамины и минералы для нормализации обмена веществ», – твердила, будто заклинание, Люба, готовя куриные котлеты на пару и взбивая картофельное пюре.

Спальный район смотрел на неё неприветливо – снежно-грязная каша под ногами, тусклые фонари. После праздничных, сияющих роскошью, центральных улиц, казалось, что попала в другой город.

Подъезд в пятиэтажке, куда, сверившись с адресом, зашла Люба, был тёмным и пах кошачьей мочой. Брезгливо поморщившись, Любовь Александровна поднялась по узкой лестнице на четвёртый этаж и, не снимая перчатки, нажала на кнопку звонка. Дверь моментально распахнулась, будто Мирон ждал в прихожей. Люба перешагнула порог, и вдруг застучало сердце, так громко, что показалось: его слышно через пальто. И тотчас же забылась тусклая лампочка в подъезде, забылся противный запах, а возникла радость – вот стоит рядом человек, который дорог. А чем, собственно дорог? Тем, что несколько месяцев она ежедневно с ним разговаривала, к его голосу привыкла, его словам верила?

– Проходи, у меня тут не очень-то прибрано. Вернее, нечего прибирать, – Мирон топтался в маленькой прихожей. – Не разувайся. У меня для тебя тапок нет, а пол холодный.

Люба зашла в крохотную кухню, достала из сумки лотки.

– Я тебе принесла полезной еды. Тебе надо есть несколько раз в день небольшими порциями, так легче усваивается.

– Спасибо, конечно, но зря беспокоилась. Я затарился. У меня холодильник полный. Только что курьер приезжал.

– Ну, и что это? – Люба открыла холодильник. – Колбаса, копчёная рыба, фастфуд… С этого выздоровление не начинают. Творог и кефир оставляем, остальное – в сторону. Завтра я ещё нормальной еды тебе привезу.

Она обернулась и замолчала. Глаза Мирона светились мягким, ласковым светом. Любе показалось, что она прочла в мужском взгляде восхищение. Может быть, это просто игра воображения, но в памяти всплыло Милино замечание: «Ты полюбила, просто ещё про это не знаешь». Видимо, и Мирон прочёл что-то, одному ему понятное, в её глазах. Он обнял узкие женские плечи, притянул к себе, и они стали целоваться, жадно, самозабвенно, забыв обо всём на свете, как целуются только в юности.

Рука Мирона гладила Любу, пальцы ласково скользили вдоль позвоночника, и ей казалось, что это происходит не с ней и не сейчас. Исчезла её извечная осторожность, она ощущала лишь страсть, грозившую накрыть с головой. Она не помнила, сколько прошло времени, прежде чем они остановились и смотрели в замешательстве друг на друга. Мирон тяжело дышал, словно не ожидал от себя подобной реакции. Люба, поправляя воротничок блузки, попыталась сделать вид, что ничего особенного не произошло, но мысли путались, кожа горела в местах мужских прикосновений, а сердце билось так громко, что оглушало.

– А почему ты так долго не хотел со мной увидеться? Каждый вечер говорили, но не встречались. Если бы не заболел, может, и не встретились бы, – прервала неловкое молчание Люба.

– Я боялся.

– Меня боялся? – удивилась Люба.

– Я боялся, что вообразил себе особенную, а увижу тебя и пойму, что ты такая, как и все. Я же рассказывал, что во всех женщинах обманщиц видел. Так пусто внутри было, что я ничего не чувствовал, кроме обиды.

– А когда меня увидел, то понял: я не соответствую тому, что ты нафантазировал?

– Ты лучше, чем я представлял. Таких, как ты, больше нет. Ты единственная, – выдохнул Мирон.

Люба хотела ещё о многом расспросить, но Мирон снова обнял её, а она обвила руками его шею, притягивая к себе, и все вопросы вылетели из головы. Она не могла потом вспомнить, как они вместо кухни оказались в комнате на скрипучем диване, как первые безудержные порывы немного утихли и они нежились в объятиях друг друга, ни о чем не разговаривая, просто наслаждаясь мгновениями чудесной близости.

Мирон удивлялся сам себе: желание овладевало им снова и снова. И ещё он почти физически ощущал, что из него уходят тяжесть и боль воспоминаний о Марине. Уходят впервые за этот год.

Люба потеряла счет времени, потеряла возможность анализировать, потому что спираль удовольствия натягивалась до последнего предела. Она чувствовала сладкие, желанные прикосновения Мирона, чувствовала себя в его власти. А когда пульсирующая спираль удовольствия наконец разрывалась на искры исступления, от которых все вокруг перестало существовать, Люба чувствовала, как внутри неё разливается жар Мирона и как затихает он вместе с ней.

– Моя, – шептал он хрипло, – Как же я тебя ждал…

Любовь Александровна не ходила, а летала по отделению. Её всё радовало: и искусственная ёлочка в рекреации, и новые жалюзи в палатах, и даже серый пейзаж за окном.

Позвонила Александра:

– Мам, я тут подумала: ты Новый год с кем будешь встречать? Хочешь – приезжай к нам. Мы с Артёмом никуда не пойдём, решили дома остаться.