А в конце рабочего дня в кабинет Любови Александровны зашёл больной Ракитников. Он исхудал, тренировочный костюм болтался на нём, как на вешалке.

– Не помешаю?

– Нет, заходи, – Люба почему-то смутилась: по телефону каждый вечер говорят, а вот так, глядя друг на друга, ни разу не приходилось. – Как самочувствие?

– Отличное. Скоро меня выпустят отсюда?

– Скоро. На той неделе контрольный рентгеновский снимок сделаем и общий анализ крови для оценки динамики возьмём. Тогда и о выписке поговорим.

– Ну, я пойду. Не буду отвлекать.

– Ты не отвлекаешь. Проходи, садись, – Люба кивнула на стул напротив своего стола.

Мирон внимательно рассматривал Любу, словно видел её впервые. К нему в палату заходила строгая заведующая, красивая удивительной красотой, изысканной и холодной. Она была совсем не похожа на ту заплаканную женщину, которую он отвозил в травмпункт, или ему, погружённому в отношения с вернувшейся женой, тогда дела не было до длинных ног незнакомки, тонкой талии, чувственной линии бёдер и груди. А сейчас напротив Мирона сидела усталая женщина с добрыми глазами. Снежная королева таяла на глазах, и вместо неё появлялась другая, открытая, доверчивая, настоящая, и к тому же сказочно красивая.

– Тебя из больницы жена заберёт?

– Сам доберусь. Такси ездят. Меня, больного, из больницы не выпишут. Только что было сказано: исключительно после контрольного рентгена.

– И после анализа крови, – Люба почувствовала, что снова стало легко. Можно говорить обо всём, можно шутить. – На съёмную вернёшься?

– Конечно. Я же тебе вчера рассказывал, какую отличную квартиру снял в пяти минутах от работы.

– Тяжело сразу после больницы по магазинам ходить. Еду готовить.

– Доставка существует.

– Ну, после тяжёлой пневмонии фастфуд не рекомендуется. Я к тебе буду приезжать. Контролировать твоё питание. Я хорошо готовлю, – неожиданно для себя заявила Люба.

– Зачем? У меня квартира у чёрта на куличиках, и вообще, я сам готовить умею. В детстве даже хотел поваром стать.

– Извини. Думала проявить заботу о выздоравливающем. Или у тебя на примете другой, кто заботу будет проявлять?

– Нет никого. Откуда взяться? – Мирон с деланным равнодушием пожал плечами. – Я после ухода Марины никого рядом представить не мог. Не потому что лучше её нет, а потому, что о каждой женщине думал: говорит одно, а в голове – другое, предаст в любой момент. Попробовал с сотрудницей из соседнего отдела встречаться, чтобы себе доказать, что не никудышный я мужик. Женщина хорошая, но не сложилось. Я подвоха все время ждал. Она рассказывает, что бывший муж пил, а у меня в голове мелькает: «Небось сама ему рога наставляла», она мне про любовь говорит, а я думаю, что Марина мне те же слова говорила, а сама к любовнику ездила. Короче, повстречались пару месяцев, и я общение прекратил.

– И меня в двуличии будешь подозревать?

– Тебя не буду. Мы столько друг другу за эти месяцы порассказали, что, как на контрольном рентгене, друг друга видим.

В кабинет заглянул Костюк:

– Любовь Александровна, чего домой не уходишь?

– Спасибо за консультацию. Я пойду, – Мирон поднялся и вышел из кабинета.

Люба проводила его глазами: какой же худой! Ничего, она откормит.

– Мне Людмила сказала, что твой супруг здоровее всех живых. Он тебе атерому как глиобластому продавал?

– А вам с Людмилой, кроме меня, обсудить нечего?

– Ладно тебе. Но он у тебя поразительная сволочь. Чего теперь делать будешь?

Люба подумала, что она будет ездить в спальный район у МКАДа, где будет кормить худущего Мирона. Но про это не расскажешь Костюку. Поэтому она пожала плечами:

– Развод буду оформлять. Какие ещё варианты?

– А с имуществом что? Квартира – это понятно. А со счетами как? Он у тебя фиктивные сделки сейчас проведёт, чтобы деньги утаить.

– Валер, это адвокатские дела. Мне Сурнитский ходатайство составлял, чтобы всё заморозить до решения суда и вывод денег исключить. Наверное, ходатайство отозвали, если я заявление забрала.

– Вот, и я про то. Мы с Людмилой вчера про это говорили.

– Валерий Петрович, Ваш рабочий день закончен. Отправляйтесь к Вашей даме и попробуйте поговорить ещё о чём-нибудь, кроме моего развода.

– Фу, какая ты неприветливая. Проверки прошли, Борисов тебя сегодня похвалил, что редко с ним случается, а ты вся недовольная. Больной, что ли, жаловаться приходил?

– Какой больной?

– Ну, я зашёл, а у тебя тут пациент сидел. Жаловаться приходил или чего-то требовал?

– Ничего не требовал. Просто зашёл о выписке узнать.

– А палатный врач у тебя чем занимается? Ты давай построже, а то сама будешь выписные эпикризы заполнять. Я у тебя печенье заберу, – Костюк открыл створку шкафа, – оно у тебя всё равно без дела черствеет.

Костюк ушёл, а Люба постаралась вспомнить, что говорил Сурнитский о том, как законно искать скрытые активы супруга и оспаривать подозрительные сделки, однако память возвращала её к Мирону, напоминая, как вчера вечером в телефонной беседе они обсуждали выздоровление Михаила.

– Он у тебя не только герой-любовник, а ещё и актёр, – сыронизировал Мирон.

– Нет, он не предполагал, что я заявление побегу забирать, просто испугался диагноза и ко мне пришёл. Всё-таки я медик, – возразила Люба.

– А его новая подруга тоже медик.

– Перед молодой неудобно раскисать.

Люба чувствовала, что Мирон прав, и Мила права, и Костюк, а она, как верно Мила её назвала, дура. С тем, что дура, Люба готова согласиться, но верить в откровенную гнусность Михаила не хотела. Люба не была подлой, и не хотела верить в бесчестность других.

Первый снег, как и ожидалось, быстро растаял, смешавшись с грязью, а новый ещё не выпал. Приближался Новый год, а настроение у людей явно непраздничное. Даже увешенные лампочками ёлки у входов в магазины не украшали улицы, а выглядели среди грязной слякоти лишь нелепыми напоминаниями о празднике. Люба уныло шла по хлюпающему под ногами месиву. Она только что была у адвоката и выслушала его гневную отповедь. Из доброго гнома Сурнитский превратился в злобного карлика:

– Любовь Александровна, при всём моём уважении к Вам как к врачу, заявляю, что как клиент Вы возмутительны. Была проведена колоссальная работа. Да! Колоссальная. Отнявшая много моего времени и моих сил. И вдруг Вы мне звоните в каком-то истеричном состоянии, объявляете, что решили сохранить брачные отношения. А теперь вновь хотите разводиться. Как скоро Вы на этот раз передумаете?

Люба признавала справедливость слов адвоката: она, словно капризная девчонка, меняет свои решения. Поэтому слушала молча, согласно кивала, и Сурнитский сменил тон:

– Я понимаю, что Вам сейчас непросто. Но Вы и меня поймите. Вот Вы бьётесь с больным, стараетесь, неимоверные усилия прикладываете, а он на Ваше лечение плевать хотел. Вам ведь будет это обидно. Вот и мне обидно, – и совсем по-деловому добавил: – Ну, посмотрим, что у нас теперь с Вами может получиться.

И вот Люба бредёт под моросящим декабрьским дождём, рассеянно смотрит на новогоднюю иллюминацию, задевает плечом высокого широкоплечего мужчину, бормочет: «Извините», а в ответ слышит радостное: «Снова нас, Любовь Александровна, судьба сводит». Приятель Костюка, Василий Горохов, собственной персоной, улыбающийся, довольный.

– Василий, извините, не узнала.

– Это Вы с работы так поздно возвращаетесь?

– Разве это поздно? Я с работы и позже ухожу. По делам в центре оказалась.

Говорить было не о чем. Горохов предложил подвезти, Люба отказалась. Надо было расходиться, но неожиданно Василий предложил:

– А идёмте ужинать. Помните, мы в ресторан собирались, а у Вас что-то произошло.

– Разумеется помню. Я же перед Вами извинилась.

– Считайте, что я Ваши извинения не принял. И не надо рассказывать, что у Вас дела. Как Вы, не спеша, задумчиво шли, очевидно, что никаких срочных дел у Вас сейчас нет. Идёмте ужинать. Тут в переулке неплохое заведение.