В коридоре Мирон столкнулся с Мариной. Его обдало лёгким запахом сигарет, смешанным с ментоловой жвачкой. Если прежде Марина изредка «покуривала» в компании подруги Веры, то после своего возвращения от любовника постоянно сидела с сигаретой на лоджии. Замечая недоумённый взгляд мужа, Марина горестно вздыхала: «Ты не представляешь, сколько мне пришлось пережить!». Мирон молча отворачивался: он не хотел представлять, как его жена жила с другим мужчиной.

– Мирош, давай в «Сандале» столик закажем. У них винная карта очень хорошая. А это чего у тебя? – Марина указала на набитую сумку в руках у Мирона.

– Мои вещи. Я переезжаю.

– Куда?

– Какая разница, – Мирон старался подойти к двери. – Марин, дай пройти. Уже одиннадцатый час, а мне завтра на работу.

– Ты другую бабу нашёл! – неожиданно громко выкрикнула Марина. – А меня, беременную, бросаешь!

– Прекращай орать. Соседей разбудишь. И беременности у тебя никакой нет, – Мирон не понял, а неожиданно для себя почувствовал: жена ему врёт, давно и бесстыдно врёт.

– Ты что, гинеколог?

– Нет, просто помню, как ты Никиту носила. Здоровья у тебя было побольше, но ела только полезное, ходила через парк, чтобы автомобильными выхлопами не дышать. А теперь тебя винная карта интересует.

– Бокал хорошего вина ещё никому не повредил, – огрызнулась Марина.

– И сигаретка с крепким кофе несколько раз в день не повредит, –подхватил Мирон.

– Ты не понимаешь, что я в стрессе! – Марина вновь повысила голос. – Тебе плевать, что мне тяжело. Знаешь, что мне пришлось пережить! Ты только о себе думаешь!

Мирон почувствовал, что сейчас сорвётся, и они будут орать друг на друга, ничего не вкладывая в свои слова кроме накопившейся обиды.

– Уже поздно, дай пройти, – он снова попытался приблизиться к двери.

И тут Марина схватилась за ручку спортивной сумки и дико закричала: «Не пущу!».

Через минуту Мирон всё же выскочил из квартиры, держа сумку за одну ручку, вторая была оторвана в борьбе с женой. Он не стал ждать лифт, а, подхватив сумку под мышку, помчался по лестнице вниз. Нести большую, плотно набитую сумку было неловко, но Мирон даже не попытался взять её поудобнее – он спешил из дома. На душе было противно, вспомнилось: «Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла». Собирался уйти спокойно, гордо, а вышла какая-то водевильная сцена.

В машине Мирон бросил сумку на заднее сидение, отдышался, и тут зазвонил телефон. Он не стал его доставать из кармана куртки, решив, что Марина не всё успела сказать про его ничтожество, что хотела, и теперь на него польётся новый поток оскорблений.

Пошёл редкий ноябрьский снег. Вместе со снегом пришло спокойствие. Мирон посмотрел на припорошённый снегом тротуар и завёл машину. Говорят, что в дождь хорошо уезжать, значит, и в снег тоже.

За окном шёл то ли снег с дождём, то ли дождь со снегом. Люба обожала зиму, восторгаясь белоснежной красотой и радостно ощущая бодрящий морозный воздух, но эта мелкая ноябрьская изморось вызывала отвращение унылой серостью и хлюпающей под ногами водянистой кашей, превращающейся ночью в гололёд.

В воскресенье утром Мила умчалась в театр (в двенадцать начинался детский спектакль, где она играла мать-бобриху), а Люба вернулась к себе домой. С облегчением обнаружила отсутствие Михаила. Пустота в квартире обрадовала: она бы молчала, но Михаил, окажись он дома, наверняка начал разговор, упоминая вчерашнюю свадьбу, и неважно, что бы это было – оправдания или наезды – всё завершилось бы очередной обидой. «Наверное, Риту свою от шампанского отмывает», – злорадно подумала Люба, оглядывая пустую вешалку в прихожей. Воспоминание о Махотиной, как она, облитая шампанским, будто мокрая курица, выскочила из банкетного зала, было единственным позитивным впечатлением со свадьбы.

Заиграл телефон:

– Любовь Александровна, доброе утро! Как Вы себя чувствуете? – мать Артёма волновалась о здоровье сватьи.

– Доброе утро, Наталья Сергеевна! Спасибо! Я уже себя хорошо чувствую. Вчера было временное недомогание.

– Наверное, на нервной почве. Я тоже вчера перенервничала: волновалась, как всё пройдёт. Так жаль, что Вы вчера ушли, – посетовала собеседница. – Такая красивая свадьба была! И Рита тоже рано ушла. Я и не заметила, когда. Кем она Вам приходится?

– Мне никем. Это со стороны Михаила Викторовича, – Люба почувствовала, что краснеет.

– Я так и подумала. Мы пока Сашеньку с Тёмой из загса ждали, нас Михаил Викторович познакомил. Очень милая девушка.

– Извините, Наталья Сергеевна, мне надо принимать лекарство, –перебила сватью Любовь Александровна. Никаких препаратов она принимать не собиралась, но слушать про вчерашний позор Люба была не в состоянии.

Потом был звонок из Таиланда от двоюродной сестры с расспросами про свадьбу. Придумывать Любе ничего не хотелось, но и рассказывать про кобеля-супруга тоже не собиралась, поэтому, пообещав прислать свадебные фото, принялась расспрашивать сестру про отдых на тропическом курорте.

Завершив разговор, Люба совсем отключила телефон, чтобы больше не слушать расспросы про свадьбу. В понедельник, собираясь на работу, телефон включила, обнаружила множество пропущенных звонков и непрочитанных сообщений. Звонок Мирона, разумеется, тоже был. Люба улыбнулась: сегодня вечером они спокойно обсудят её свадебные впечатления – с Мироном можно быть искренней, не бояться ни осуждения, ни лицемерного сочувствия.

В больнице на пятиминутке главврач похвалил работу отделения Филимоновой. Люба удивилась: всё последнее время Анатолий Михайлович её или ругал, или обходил молчанием. Хотя проверка завершилась для больницы благополучно, но главврач не мог простить, что виновницей произошедшей ревизии была Любовь Александровна. Чем-то же заведующая отделением подала молодому и перспективному, по мнению главврача, специалисту Махотиной устроить сотрудникам эту нервотрёпку.

– Любовь Александровна, задержитесь, – обратился Борисов к Любе, когда по окончании совещания сотрудники заспешили к выходу.

– А Вы, Штирлиц, останьтесь, – хихикнула Мария Вениаминовна, проходя мимо Любы.

Любовь Александровна приготовилось выслушать очередную порцию замечаний, но Борисов ласково улыбнулся:

– У Вас сейчас в отделении вакансия после увольнения Махотиной.

– Уже практически нет. К нам приходит очень хороший врач с большим опытом работы. Уже сегодня Вам принесут заявление на подпись.

– А я Вам тоже нашёл доктора, – торжественно произнёс Борисов. – Она после обеда подъедет.

Это стало для Любы полной неожиданностью.

– Больше, Любовь Александровна, Вас не задерживаю, – главврач посмотрел на часы и поднялся из-за стола. – Тороплюсь в управление здравоохранения.

Как только ушла Махотина, Люба принялась уговаривать перейти к ней работать Тамару Ивановну Колесову, свою бывшую коллегу, великолепного диагноста. С Колесовой Люба работала много лет назад, но поддерживала добрые отношения и иногда даже советовалась по профессиональным вопросам. И вот когда эта немолодая уже врач уволилась, чтобы принести трудовую книжку в отдел кадров и оформиться в отделение Филимоновой, главврач приводит своего ставленника.

– Анатолий Михайлович, я не смогу взять в отделение Вашего протеже. Я нашла отличного специалиста, уговорила, сорвала её с работы, и что я теперь должна делать?

– Я Вам тоже нашёл отличного специалиста, – бросил на ходу Борисов и вышел из кабинета.

Любовь Александровна в растерянности шла по больничному двору. Люба не виновата, что главврач отклонил её креатуру, ведь никогда прежде подобного не случалось, но от этой мысли легче не становилось. Какими глазами она будет смотреть на Колесову, объясняя, что та зря уволилась? Любовь Александровна была уверена, что в лице Тамары Ивановны терапевтическое отделение получит великолепного специалиста и прекрасного человека, а протеже Борисова наверняка блатная девица, дочка какого-нибудь «нужного лица».