– Убить – грех, а мне сегодня надо рамки пилить, завтра тракторка приедет, не до рамок будет.

Люба слушала мягкую речь пасечника и вдруг почувствовала, что пружина, сжатая внутри неё, плавно распрямляется. Запах мёда, волнующий аромат флоксов, жужжание пчёл – всё наполняло спокойствием и гармонией. Словно прочитав её мысли, Людмила спросила:

– Скажите, а у Вас никто на неделю комнату не сдаст?

– Так, у нас живите, – жена пасечника указала на дом.

Неделя в Аксютино (так называлась деревушка) пролетела незаметно. Любе казалось, что ничего не происходит – ходили с Милой за грибами, подолгу сидели в саду, впитывая в себя полный ароматами августа тёплый воздух, вечерами пил чай с мёдом. Говорят, что природа лечит душевные раны, и как ни банально это звучит, нервозность, накопленная за последние дни, ослабела, и Любе действительно стало легче наедине с своими мыслями, а унизительные слова «с тобой впереди только ожидание внуков и климакса» уже не приводили в отчаяние. Ну, и что такого? Действительно, она будет ждать внуков, Сашка встретит хорошего человека, и у них появятся дети, а Любовь Александровна станет прекрасной бабушкой. И климакс тоже не оскорбление, а естественный процесс для женского организма.

– Мам, как у тебя дела? Ты два дня не звонила. Я уже волноваться начала, – голос Александры звенел весёлым колокольчиком.

– У меня всё хорошо. Отдыхаем с тётей Милой, за грибами сегодня ходили. Белых полную корзину собрали. А ты как?

– Мамуль, у меня всё отлично. Я замуж выхожу. Вчера заявление подали.

– Ты с Денисом помирилась? – опешила Люба.

– Ты что! Нет, конечно! – Возмутилась Александра.

– А за кого ты замуж тогда собралась?

– За Артёма. Ты его не знаешь. Он со мной в универе учился, в смысле, в соседней группе. Не волнуйся: он женат не был, алиментов нет…

– Я волнуюсь, что ты с бухты-барахты принимаешь серьёзное решение.

– Мам, вы с папой два года встречались, прежде чем серьёзное решение принять. И чем кончилось?

– Тем, что прекрасно прожили двадцать восемь лет, тебя воспитали.

– Я тоже кого-нибудь воспитаю.

– Сашунь, ты честно скажи: замуж выходишь, потому что полюбила или чтобы на зло Денису?

– И первое, и второе.

– Ну, со вторым понятно, а полюбить когда успела?

– Мама, это взрослая история. Он меня только обнял, и я поняла: что это мой мужчина. Ну, и дальше – я такого никогда не испытывала! Ты понимаешь.

– Не понимаю. Страсть пройдёт, а…

– Мама, давай о роли секса дискутировать не будем, – дочь была счастлива и поделилась своей радостью с матерью, а обсуждать Саша ничего не собиралась. – Возвращайся, я тебя с Артёмом познакомлю. Он тебе понравится.

– Какие новости? – спросила Мила, когда Люба завершила разговор и растеряно оглянулась.

– Сашка выходит замуж за какого-то Артёма, с которым училась в универе. Они вчера заявление подали.

– Ну, и отлично! Самый возраст замуж выходить. А то засидится в девках.

– Она сказала, что с ним отличный секс. Это причина жизни соединять?

– Ещё какая причина, – Мила закатила глаза. – А свадьба когда?

– Я не спросила.

– Самое главное не узнала, – Людмила изобразила возмущение. – Надеюсь, не в это воскресенье, а то мы на торжество не успеем.

– Они вчера заявление подали. Наверное, в октябре поженятся. Или сколько теперь ждут? Сейчас перезвоню, узнаю насчёт свадьбы, выясню, что планируют.

Сладкие августовские дни побежали дальше, но ночами Люба думала не об измене мужа и не о своём грехопадении в Луконино, а о предстоящей свадьбе дочери: где предстоит свадьбу гулять, кого из родственников пригласить. Омрачали воображаемые картины, как на свадьбе все близкие узнают, что от неё ушёл муж. Не станет же она с Михаилом изображать крепкую семейную пару. Впрочем, через три месяца будет видно. И Люба принималась мечтать о фасоне свадебного платья дочери. У самой Любы свадебное платье было простенькое, беленькое, с рукавами-«фонариками». Она потом его укоротила и носила с яркими бусами, но сейчас свадебные наряды – произведения искусства. Надо будет заморочиться, чтобы её дочь была на свадьбе как принцесса.

Вдалеке от дома Люба, казалось, отстранилась от своей трагедии, но стоило переступить порог квартиры, как крах семьи вновь заслонил всё вокруг. На первый взгляд, в доме всё было по-прежнему, но не висела на вешалке при входе куртка мужа, не стояла на кухонном подоконнике пепельница из оникса, на полке пропала модель парусника – подарок сотрудников на юбилей Михаила – все вещи мужа исчезли из дома. Люба села на диван в гостиной и заплакала, точно так же, как в тот вечер, когда ушёл Михаил. Относительный покой, обретённый среди костромских лесов, моментально рассеялся. Вновь потребовалось снотворное: иначе было не заснуть, а утром пришлось собирать все силы, чтобы подняться, привести себя в порядок и поехать на работу. У Любови Александровны в запасе было ещё два дня отпуска, но она не хотела оставаться дома, зная, что будет потерянно ходить по комнатам и натыкаться на пустоту.

В больнице всё шло привычным порядком. Сотрудники возвращению Любови Александровны обрадовались, как показалось ей, вполне искренне. В кабинете цветы были политы, подоконники протёрты, но стоял стойкий запах табака, видимо, временно исполняющая обязанности завотделением Елена Георгиевна Баринова использовала кабинет как курилку.

– Любовь Александровна, доброе утро! Вы уже вернулись? Как отдохнули не спрашиваю. Вижу: посвежели, загорели, – в кабинет зашла Елена Георгиевна.

– Доброе утро! Я ещё два дня отдыхаю. Проезжала мимо, вот и заглянула узнать, как дела, – слукавила Люба: не признаваться же, что находиться дома нет сил.

– Да какие у нас дела – всё, как всегда. Борисов вчера собирал, обещал проверку на следующей неделе, будут смотреть качество ведения медицинской документации. И ещё, тут без Вас, – Баринова запнулась, – скандал был. Вернее, он ещё продолжается.

– Кто-то из больных жалобу написал? Кому? Борисову? В Департамент? Кто лечащий врач?

– Нет, не больные, здоровые сцепились. На Махотину стали медсёстры жаловаться, что грубит им, пренебрежительно относится. Ирина Велехова, вообще, собралась увольняться. Да и врачи на Махотину жалуются, при больных делает замечания коллегам, причём, в хамской форме. Вы бы смогли этот конфликт уладить, У Вас получается такие вопросы решать, а у меня не вышло. Я с ней попыталась поговорить, чтобы она перед Велеховой извинилась, объясняла, что на таких медсёстрах вся наша медицина держится. Но куда там, – Елена Георгиевна сокрушённо махнула рукой.

Любовь Александровна нахмурилась: Махотина ведь не дура, а настроила против себя уже весь коллектив – вот ведь конфликтный характер. Но выправлять ситуацию надо: противостояние между сотрудниками ни к чему хорошему не приведёт.

– Спасибо, Елена Георгиевна, что в отделении порядок. С Ириной я поговорю. Она когда дежурит?

– Сегодня. А с Махотиной поговорите? Её надо на место ставить, если родители не научили людей уважать.

Медсестра Ирина радостно заулыбалась, увидев Любовь Александровну:

– Я Вас во сне вчера видела, как будто Вы пришли на работу, а волосы у Вас выросли, по плечам лежат, длинные, густые. Это очень хорошо, когда во сне у кого-то длинные волосы. Значит, удача к Вам идёт.

– Ириша, какая удача может быть, если, говорят, ты уходить от нас хочешь!

– Да, хочу. В поликлинику рядом с домом пойду. Ни ночных дежурств, ни недосыпа, а тут бегаешь, как савраска, по отделению, а тебе ещё хамят. Малозёмова на больничный ушла, а я вообще ухожу.

Любовь Александровна с досадой подумала, что стоило на две недели уехать, так и Малозёмова, старшая медсестра, отличавшаяся завидным здоровьем, заболела, и Махотина со всеми переругалась. Любовь Александровна всегда старалась, чтобы отношения в коллективе были дружескими, ведь, как любил повторять главврач, «ухудшение морального климата сразу же отразится на работе».