Любовь Александровна вернулась в свой кабинет. Мысли о предстоящем суде, о Махотиной отступили. Теперь Люба думала о том, что её вечерний собеседник нашёлся. Состояние его можно назвать удовлетворительным, угроза миновала, разумеется, пневмония – болезнь коварная, но и не таких пациентов на ноги ставили. Главное, что переживания Любы были напрасны: Мирон не попал в аварию или по какой-то иной причине не прервал их отношений (хотя, какие это отношения – просто говорили по телефону).

В кабинет заглянул Костюк:

– Привет! Как считаешь, если я позвоню твоей подруге, это будет нормально?

– Абсолютно нормально.

– Только вот незадача: у меня телефона твоей подруги нет.

– Валера, я готова помочь твоему горю, – Любе стало смешно, что Костюк, будто подросток, стесняясь, спрашивает Милин номер.

– Ну, позвоню я, а что я предложу? Вы в Дом художника на выставки ходите, премьеры посещаете, а я куда позову?

– Валера, ты можешь пригласить Людмилу к себе в отделение и сделать рентгеновский снимок.

– Что-то ты подозрительно радостная сегодня, – отреагировал на шутку Костюк.

Люба беспечно пожала плечами: действительно, чему она радуется? Впереди маячит пугающий суд, и неприятный разговор с Марией Вениаминовной о Махотиной свеж в памяти. Но мысли Любы были заняты другим: нашелся Мирон, и перед ней ясная задача – поставить его на ноги.

– В субботу строгая такая была, – продолжал Костюк.

Люба действительно на Дне рождения Валерия не искрилась весельем. Она гнала мысли о предстоящем суде, о встречах дочери с Денисом, но, не участвуя в общем веселье, с удовольствием наблюдая за подругой. Мила легко захватила внимание, и если в начале вечера на лице Костюка читалось: «На фига ты её привела», то уже через полчаса он смотрел на Любу с благодарностью: «Спасибо, что пришла с подругой». Поэтому вопрос о телефоне Милы Любу не удивил.

– А я тебе давно говорила, чтобы ты к моей подруге повнимательнее присмотрелся.

– Дураком был, признаю. Ну, давай, диктуй телефон, – Костюк приготовился записывать номер. – Так, куда мы лучше актрису позвать?

– Валер, я тебе номер уже сбросила. Взрослые люди – разберётесь. У меня работы полно, – Люба встала, чтобы ещё раз внимательно осмотреть больного Ракитникова.

В конце коридора маячила Катя Мирошко.

– Екатерина Васильевна, что Вы домой не уходите?

– За мной сейчас мой парень заедет, – Катя не могла скрыть радость.

– У Вас появился новый поклонник? – вежливо улыбнулась Люба.

– Нет, мы помирились с моим женихом.

– Поздравляю! Но, кажется, Вы говорили, что он ушёл от Вас к другой. Или я что-то путаю?

– Он вернулся, потому что понял, что только со мной может быть счастлив, – Катя сияла торжеством.

– А Вы не допускаете, что он может опять Вас оставить?

– Нет, больше не оставит. Я даже рада, что у нас этот разрыв был. Мы ещё сильнее стали друг друга ценить. Он со своей бывшей два года жил, терпел её капризы. Они расстались, а тут пообщался с ней и понял, что ему именно я нужна.

– Так можно регулярно убеждаться, что твой выбор правильный. Это всегда будет: за соседним столиком девушки лучше – пойду к ним. Нет, за моим столиком были лучше, пойду вернусь…

Катя с обидой посмотрела на Любовь Александровну, и та осеклась:

– Извините, что я Вам это говорю, но если Ваш Денис открыто Вам изменил, потом преспокойно вернулся, и Вы почти благодарны, что ему за это, то не стоит, наверное, не ожидать подобных поступков в будущем и безоглядно ему доверять.

– А откуда Вы знаете, что он Денис?

– Мне показалось, что Вы его так называли.

– Я его только Деня называю, и вслух, и мысленно. Вам кто-то про него рассказал?

– Да, моя дочь Александра, чьи капризы он два года терпел.

Катя ничего не сказала, но в её взгляде ясно читалось: «Вот почему Вы плохо отзываетесь о Денечке. Он меня Вашей дочери предпочёл».

– Да, так бывает. Мир тесен, – Люба вежливо улыбнулась. – Но я Вам говорила не про Дениса, а про то, что, кто раз Вас обидел, обидит снова. Впрочем, я Вам выказала своё субъективное мнение.

У Кати зазвонил телефон, девушка испуганно посмотрела на Любовь Александровну, и заведующая, кивнув, пошла дальше по коридору. До неё доносилось радостное «Сейчас выхожу. Минутку подожди». Люба думала о совпадениях: молодой врач Махотина спала с её мужем; на её место пришла Катя Мирошко, которая спит с бывшим женихом Александры. Точно подметила Мила: «Будто мы не в Москве живём, а в деревне Луконино, где все друг другу кем-то приходятся». Будто весь мир сосредоточился в её отделении. Вот и Мирон именно сюда попал… С этой мыслью Люба зашла в палату тяжело больного Ракитникова.

Люба открыла дверь в палату: больные что-то тихо обсуждали, на кровати у окна спал Ракитников. В эту минуту к ней подошла медсестра:

– Любовь Александровна, Вас жена пациента ищет, она у Вашего кабинета.

– Посещение больных с семнадцати часов. Как она прошла?

– Такая где угодно пройдёт, – усмехнулась медсестра.

Люба поспешила к своему кабинету, напротив которого стояла высокая брюнетка.

– Вы заведующая?

Люба кивнула.

– Мне надо оформить пропуск. Сказали, что пропуск выписывают за подписью заведующего отделением, – женщина говорила раздраженно, голос у неё был низким и громким.

– Заходите в кабинет, – Любовь Александровна распахнула дверь. –У нас в отделении нет тяжёлых больных, кому необходим такой уход. Кто Ваш родственник?

– Вы даже не знаете, что у Вас в отделении происходит, – женщина села в кресло перед столом заведующей и презрительно посмотрела на Любу. – Мой муж, Ракитников Мирон Андреевич, нуждается в уходе. В справочной мне сказали, что состояние стабильно тяжёлое и Вы обязаны выписать мне пропуск.

Люба, конечно, знала, что из реанимации переведён тяжелый больной, нуждающийся в дополнительном уходе. Но это был Мирон, её друг, и никаких родственников не подразумевалось. Хотя чему удивляться? У Мирона есть жена, с которой он прожил четверть века, к тому же собирающаяся родить ему ребёнка. Вот она сидит напротив, женщина яркая, не то, что красивая, но, как говорят, интересная.

Посетительница явно с удовольствием перечисляла свои претензии. Она с трудом добилась, чтобы её пустили в больницу, где лежит её муж. Она искала своего мужа через полицию, потому что не было никаких сведений о том, что скорая его забрала. Она будет жаловаться на больничные порядки, и пусть не рассчитывают, что она будет молчать!

– Извините, а на что именно Вы собираетесь жаловаться? – перебила Люба посетительницу.

Женщина на секунду запнулась, а потом вновь полился поток негатива.

– Вы не хотите пойти в палату к мужу? – Любе надоел этот бесконечный монолог. – И почему Вы его искали с помощью полиции? Вы не знали, что Вашего супруга увезла скорая? Почему не вызвали врача, пока он не дошёл до двухсторонней пневмонии?

– Меня не было в Москве, – отмахнулась от вопроса посетительница. – Ну, идёмте к моему мужу.

– Пятая палата. Попуск для ежедневных посещений я Вам сегодня оформлю.

Любе показалось, что женщина удивлена, что её не проводят к постели больного супруга, но, ничего не сказав, посетительница гордо встала и вышла из кабинета.

Дверь за женой Мирона захлопнулась. Люба так и не поняла причины её недовольства, зато вспомнились свои причины для тяжелых мыслей о приближающемся суде, о встрече Марии Вениаминовны с Махотиной…

Заиграла музыка мобильного:

– Привет! Мне твой врач сейчас позвонил, – лукаво произнесла Мила.

– Костюк что ли?

– Да! А ты чего такая унылая?

– Про суд думаю, нервничаю. Боюсь, что не сдержусь и что-нибудь лишнее ляпну.

– Ты и не сдержишься? Ради этого стоит пойти на суд и посмотреть, как Любови Филимоновой выдержка отказала. Тебе же лицо потерять страшнее, чем трусы. Хотя за трусами ты тоже следишь.

– Мил, прекращай.