– Это ты прекращай. Не хочешь идти – не ходи. Пусть твой гном без тебя с Мишкиным адвокатом бодается.

– А можно так? Я же истец?

– Узнай у своего адвоката, как это делается, выпиши какие надо доверенности, и пускай самостоятельно деньги отрабатывает. Я решила твою проблему или ещё что-то тревожит?

– Ко мне сейчас жена Мирона приходила.

– Нашёлся блудный попугай.

– Нашёлся. Из реанимации ко мне в отделение перевели.

– А жена чего приходила? Узнала о вашем телефонном романе и пришла тебя за волосы таскать?

В дверь постучали.

– Потом расскажу. Мне работать надо, – Люба убрала телефон и с изумлением обнаружила в дверях вернувшуюся жену Мирона.

– Я узнать, когда моего мужа выпишут? – в голосе уже не звучала агрессия.

– Как я могу к Вам обращаться?

– Марина. Марина Игоревна.

– Марина Игоревна, пока о выписке говорить ещё рано. Это можно будет обсуждать не раньше, чем через две недели, а при низкой сатурации Ваш муж пробудет у нас до трёх недель и более.

– А он может сам уйти из больницы?

Любовь Александровна опешила от такого вопроса:

– Как он может куда-то уйти? Вы же видели, в каком он состоянии.

– О, – закатила глаза посетительница, – Вы его не знаете!

– Что Вы имеете в виду?

– Всего не рассказать.

Марина горестно вздохнула и, страдальчески посмотрев на заведующую, покинула кабинет.

Люба пребывала в замешательстве: что значит это мученическое «Всего не рассказать»? И что она знает о Мироне? Только то, что он сам рассказывал о себе, а рассказывал он немного. Она видела только один его поступок, поступок благородный, – Мирон на неё, совершенно чужого для него человека, потратил в травмпункте весь день, но больше они не встречались. А всё остальное – их вечерние разговоры. Люба вздохнула: именно, разговоры – события изложенные Мироном. Он заявлял, что живут с женой как соседи, а потом оказалось, что та ждёт ребёнка. И сколько ещё не сказано её собеседником, но что могла бы сказать его жена. А она, Любовь Александровна, женщина пятьдесят плюс, словно девочка-подросток, нафантазировала себе Бог весть что про близкие души и гармонию взаимопонимания.

Настроение испортилось окончательно. В конце рабочего дня, проходя мимо пятой палаты, Люба на секунду остановилась, чтобы зайти к Мирону, но не пошла. Зачем? Она проконтролировала: палатный врач наблюдает за больным, жена посещает – присутствие заведующей отделением не требуется.

Дома супругу ждал Михаил. Последнее время он не появлялся в квартире, и Люба уже полагала, что не увидит его до суда.

– Почему у тебя всегда холодильник пустой? Или ты теперь больничной кашей питаешься? – вместо приветствия спросил Любу муж.

– Добрый вечер, – Люба не спеша сняла пальто, расстегнула сапоги. – Ты поесть пришёл?

– Хотелось бы, да ничего, кроме сыра не нашёл. Ещё йогурты.

– Ну, извини, – равнодушно пожала плечами Люба. – придётся тебе столоваться в другом месте.

– Я так и подумал, – Михаил горько усмехнулся и понизив голос почти прошептал: – Люб, давай не будем разводиться.

«Как он за имущество переживает», – подумала Люба, но вслух произнесла:

– Миша, не я была инициатором. Ты меня бросил ради молодой беременной любовницы. Потом мы чуть было не помирились, но ты приволок любовницу на свадьбу дочери. А теперь ты опять предлагаешь сойтись, зачем? Решил снова ткнуть меня носом в свои сексуальные похождения?

– Со свадьбой мой косяк. Но уже сто раз прощения попросил.

– Миша, мы уже не в том возрасте, чтобы обижаться. Мы выводы делаем. Кстати, твоя любовница рассказывает моим коллегам при встрече, как я тебя хочу обобрать. Думаю, с твоих слов эта информация о хапуге-жене, с который ты сейчас почему-то разводиться не хочешь.

– Нашла кого слушать! Рита сама не понимает, что несёт. Люба, я это не раз говорил, и ещё раз повторю: я не могу без тебя. Можешь смеяться, можешь презирать меня, но я только с тобой себя человеком чувствую. Не банкоматом, не вибратором из секс-шопа, а человеком.

– Учись чувствовать себя человеком, независимо от баб.

– А ты изменилась. Очень.

– Да, я изменилась. Я больше не такая добрая и всё понимающая, потому что не хочу быть использованной или брошенной, потому что поняла, что только я – единственный человек, на которого могу положиться.

– Люб, я говорить не хотел. А то ты бы начала: прибежал, когда плохо стало, вспомнил, что жена врач… Но мне правда плохо. У меня опухоль обнаружили. Плохую. Завтра пункцию будут брать. Я не знаю, сколько мне осталось, но хочу рядом с тобой остаток жизни провести.

– Какой диагноз ставят? Снимки есть? – оскорблённая женщина замолчала, заговорила та, что готова броситься спасать близкого человека.

Ночью Люба ворочалась на широкой «гостевой» кровати, ругая себя. Она проклинала мужа, мысленно желала ему всяческих бедствий, а вдруг её брань дошла до высших сил и превратилась в реальное наказание? Конечно, она желала Михаилу всяческих напастей, но не таких!

Утром Люба позвонила Сурнитскому и заявила, что судиться с мужем не будет и хочет забрать своё заявление.

– Люба, ты совсем дура? – негодовала Мила.

– Он и так подавлен. Развод – это большой стресс, а с его диагнозом стресс – смертельный приговор. Убийцей быть не хочу. Я себе этого потом не прощу. Нельзя жить в обидах, надо быть мудрее.

– Для меня слова «надо быть мудрее» значат, что предлагают съесть говна ради чужого комфорта. Что не разводишься – это правильно: овдовеешь законной женой, и всё тебе отойдёт. Неизвестно, какой бабе Мишка завещание напишет, а так, ты законная вдова, наследница первой руки. Но имущество можно и без развода делить: часть уже сейчас твоя будет.

– Мила, ты себя слышишь!

– Прекрасно слышу. Завтра ты заявление заберешь, запрет с его счетов снимут, и пока ты сопереживаешь, Михаил Викторович всё выведет на сторонние счета.

– Откуда в тебе столько цинизма! Человек с жизнью прощается, а ты ему финансовые махинации приписываешь.

– Ничего я не приписываю. Ты своего мужа не хуже меня знаешь. Шикануть любит, но в делах у него всё до копейки учтено. Он за рубль в церкви пёрнет. Я понимаю, что ты где-то что-то обещала Гиппократу, но голову терять не нужно. Там более, что диагноз у него, ты сама сказала, пока не подтверждён.

– Ладно, Мил, я всё поняла. До свидания! – Люба убрала мобильный в сумку.

На душе стало совсем муторно. Любовь Александровна уже подняла все свои медицинские связи, чтобы проконсультироваться с хорошими специалистами, показать результаты обследований Михаила. Однако Мила высказала именно то, что Люба усиленно гнала от себя, – обида на мужа не ушла, и при этом не давала покоя мысль, что именно её, брошенной жены, проклятия привели к Михаилу смертельную болезнь.

Дел в тот день навалилось столько, что пришлось надолго задержаться, разбираясь с журналами учёта. Наконец с разбором документации было покончено, но перед уходом Люба ещё раз прошла по отделению. В коридоре было тихо, посетители ушли, больные ужинали в столовой. Дверь в пятую палату была распахнута, и Люба, сама не понимая, в чём необходимость, зашла к больному Ракитникову, одиноко лежащему в полутёмной палате.

– Как себя чувствуете? – Любовь Александровна остановилась напротив кровати Мирона.

– Получше, – голос с легкой хрипотцой был тихий и такой знакомый. – А мы опять на «Вы»?

– Я думала, что ты меня не узнаешь. Я вот тебя не узнала, пока карту не прочла. Один раз только виделись, причем, в травмпункте.

– А я по голосу тебя сразу узнал.

Соседи Мирона по палате вернулись с ужина, и Любовь Александровна, пожелав всем скорейшего выздоровления, поспешила домой.

Михаил сидел в гостиной с видом обречённого на казнь.

– Ты чего так долго? Я уже заждался, – он поднял на Любу печальные глаза.

– Подожди роль умирающего на себя примерять. Завтра на консультацию в институт радиологии поедем. Сегодня онкология не приговор. Биопсию сделали?