– Он, наверное, будет развод обсуждать, и чтобы я квартиру освобождала.
– Пусть с адвокатом твоим разговаривает.
– Мил, ты помнишь, как он за мной ухаживал? Все мне говорили, что надёжнее парня не найти. И он, правда, был надёжный, я как за каменной стеной жила, ничего в жизни не боялась, потому что знала: муж меня от любой беды защитит. Я подумать не могла, что со мной такое будет. Ведь у нас была такая хорошая семья.
Люба начала вспоминать, как Михаил вставал ночью к грудной Сашке; как прибежал к поликлинике (она только начинала работать после института) с зонтом, потому что начался ливень, а она недавно переболела; как, удивляя всех, зимой дарил ей душистую сирень, а каким образом и где доставал он в январе её любимые цветы не признавался… Люба говорила и не могла остановиться – все лучшие воспоминания лавиной обрушились на неё.
– Мы были единым целым, смотрели в одну сторону. Он посвящал мне песни. Мил, помнишь: «Ты мой нежный ангел, ты судьба моя».
– Люба, зачем ты себе душу бередишь?
– Я не знаю, как жить без Михаила. Я без него не умею жить – не могу!
– Ты не можешь жить без воды, еды и воздуха. Без всего остального можешь. Пройдёт время, удивляться станешь, что так убивалась из-за мужика.
– Не из-за мужика, а из-за мужа. У меня было счастье, а я его не сберегла. Всегда ведь двое виноваты. Я мало времени Мише уделяла, думала, что всё у нас с ним хорошо.
– Прекращай самобичеванием заниматься. «Не говори с тоской: их нет; но с благодарностию: были». У других неделя счастья за всю жизнь не наберётся, а тебе годы судьбой были подарены. И судьба тебе ещё счастье подарит.
Люба с недоверием посмотрела на подругу и горько усмехнулась:
– У меня уже ничего не будет, кроме внуков и климакса. И ещё воспоминания об измене любимого мужа.
– Хватит. Сколько можно этот Мишкин бред повторять! Жизнь не кончается. Как только построишь новые планы, так жизнь и наладится.
– Нечему налаживаться.
– Помнишь у меня лет роль была одинокой и убогой, я там только одну фразу говорила: «Если ты чувствуешь, что потерял всё, помни: деревья теряют листья каждый год, но растут всё выше».
Люба только печально вздохнула: какие ещё листья? Она без ствола осталась.
Вечером в дверь постучали. На крыльце стоял улыбающийся Слава:
– Девушки, вы готовы к вечернему моциону?
Люба напрочь забыла про их планы на вечер, однако Мила помнила и была готова идти любоваться закатом над рекой – глаза накрашены, волосы, забранные днём в хвостик, распущены, лямочка топика сползает с плеча.
Втроём они отправились на берег Сони. Мила вспоминала театральные курьёзы, Слава заразительно смеялся, время от времени обращаясь к Любе, и она машинально улыбалась, хотя думала о своём: когда Михаил стал ей изменять? Почему она не почувствовала обман? Ведь то, что в её семье произошло, это не «погуляет и вернётся», это предательство. Она ему не нужна. И как давно не нужна? Пока она думала, что у них всё хорошо, он тихо её презирал и мечтал о будущем с другой женщиной.
– Эти места надо рисовать, – щебетала Мила.
– Так я поэтому здесь, – шутливо отрапортовал Слава. – Я певец Чухломского края.
Люба равнодушно рассматривала пейзаж. Речка была неширокой, берег заболочен, на противоположной стороне – глухой бурелом. Зачем надо было идти сюда?
Оранжевый диск солнца медленно скатывался за лес, смешивая синеву неба с золотом заката. В закатных лучах вершины деревьев казались увенчанными золотыми коронами. И вдруг алый свет разлился по небу, по воде – всё празднично засияло.
– Окрасился месяц багрянцем, – запела Мила хорошо поставленным голосом. Песня полилась, как река, то набирая силу и высоту, то затихая почти до шёпота. Пение Людмилы, алая полоса света, отражённая в воде, стволы сосен, облитые краской заката, – всё соединилось в одну прекрасную, сказочную картину.
Закат погас, и сказка закончилась, гладь реки вновь стала мертвенно-сизой.
Люба представила, что рядом стоит Михаил, и они вместе любуются алыми всполохами. Ей сейчас не хватало именно Михаила, его фирменных словечек, его улыбки, его голоса. С ним она жила, а без него её жизнь закатилась, только её закат не такой красивый, как тот, что они сейчас наблюдали.
– Я неделю пишу этот закат над Соней, настроение надо поймать, – Слава неотрывно смотрел на реку.
Домой возвращались, когда уже стемнело. Теперь солировал Слава, рассказывая о выставках, о своих картинах, а Мила восхищалась, восторгалась, удивлялась. Решено было завтра пойти к Макаровым, где Слава покажет, что он написал в Луконино за это лето.
– А ты портреты пишешь? – спросила Мила.
– Ну, я не портретист, но рисовал интересные лица, – Слава обернулся к Любе: – Хочешь, я твой портрет напишу?
Дерзкий и весёлый взгляд снова заставил Любу напрячься: испугала собственная реакция – вспыхнули щёки, а по спине пробежала дрожь возбуждения.
– Не хочу. Репин нарисовал Мусоргскому портрет, и что мы теперь думаем о великом композиторе! – Люба попыталась перевести неожиданное предложение в шутку.
Заговорили об известном портрете, о странностях великих людей. Люба споткнулась на неровности протоптанной от берега тропинки. Слава подхватил её под руку, на секунду прижал к себе, и Люба почувствовал подтянутое упругое тело, по всему телу поползли мурашки, мгновенно превращаясь в электрические искры. Это длилось всего мгновение, но Люба ещё несколько минут шла молча, пытаясь понять, что произошло. Так же током било её только раз в жизни, когда она только начала встречаться с Михаилом. Они тогда ещё не целовались и не обнимались, просто после занятий пошли в кино, сели рядом, смотрели на экран, случайно Люба коснулась руки спутника, и её словно ударило током. Михаил потом говорил, что его тоже било током, когда он касался её руки. Они были молоды, в них зарождалась любовь, эмоции били через край, молодое чувство рвалось на свободу. Но сейчас ни о каких чувствах не идёт речь – этот мужчина ей безразличен. Как врач Любовь Александровна сразу же объяснила произошедшее приближением менопаузы: началась физиологическая перестройка, влияющая на либидо. Вот инстинкты громко и заявили о себе. Но желание не пропадало, хотелось, чтобы художник вновь прижал к себе. Никогда прежде Люба не испытывала ничего подобного, и собственная реакция пугала.
Неспеша дошли до дома, под рябиной ещё постояли, поговорили о чём-то незначительном и расстались, условившись назавтра отправиться смотреть Славины картины.
Люба поставила чайник, разжарила оставшуюся с обеда варёную картошку, но ужинать не хотелось.
– Я от местного кислорода спать хочу с невероятной силой, – зевая, сообщила Мила.
– Ну, так давай ложиться.
Людмила моментально заснула, а Люба ворочалась на пружинном матрасе, разглядывая никелированные шарики на спинке кровати, блестящие от света луны. По оконному стеклу застучали дождевые капли, лунный свет погас, в комнате стало совсем темно. Любе вдруг захотелось встать, она накинула ветровку и вышла на крыльцо. Что заставило её идти в ночную темень под дождь, она не могла себе объяснить, но первое, что она разглядела во мраке, была высокая мужская фигура у рябины. Слава укрылся от моросящего дождя под раскидистой кроной и, увидя Любу, кинулся ей навстречу.
– Ну, наконец-то, – выдохнул он, будто они договорились о свидании.
Как она узнала, что он её ждёт? Как он узнал, что она выйдет ночью к рябине? Наверное, так было записано в недоступном для нас сценарии людских жизней.
Когда он притянул Любу к себе и обнял, она поняла, что обрушившуюся на неё лавину не остановить. Она хотела отстраниться, но вместо этого обхватила его шею руками, прижимаясь теснее. Поцелуи становились всё сильнее, от прикосновения мужчины напряглись соски, тело под его ладонями стало гибким.
– Пойдём в дом, – прошептала Люба.
Дальше сеней они не прошли. На каких-то сваленных в углу мешках Люба отдалась этой невероятной ласке. Она прижалась к его широкой груди, ощущая, как он не спеша, медленными движениями все глубже проникал в её тело, и в мире не осталось ничего, кроме острого, почти невыносимого удовольствия. В какой-то момент она даже почувствовала, что теряет сознание, а когда наслаждение достигло своей вершины, застонала и обмякла, словно от усталости. Тело мужчины, наоборот, напряглось, голова запрокинулась, он издал звук, похожий на рык, и крепче обнял Любу. Изнеможённые после близости, они лежали на смятой рогоже, каждый думая о своем.
