Я сидела у постели мужа, не чувствуя ни спины, ни рук, ни ног, ни даже усталости. Словно я и сама застыла, превратилась в камень.

Слышала только его дыхание. Видела перед собой только его бледное лицо и повязку на ране, пропитавшуюся кровью, окрасившуюся в жуткие бордово-коричневые цвета почти полностью. Я боялась на неё смотреть, но не могла отвести глаз. Иногда мне казалось, что кровь ещё сочится из раны и пятно расползается, делается больше. И тогда я в ужасе отшатывалась от постели, искала глазами лекаря и успокаивалась лишь тогда, когда лекарь снова и снова устало повторял мне:

— Всё в порядке, он жив, жив. Я слежу. Хоть и рана тяжелая. Не нравится мне она… Но наш господин силён, он должен справиться!

И из этих коротких, обрывочных каких-то фраз, сказанных полушёпотом, складывалась моя надежда, не давала мне упасть духом и горько разрыдаться над своей судьбой прямо здесь.

Я корила себя за то, что прежняя я была так взбалмошна и истерична, да и нынешняя я тоже не сильно была добра к Вэллиану. А еще я просила всех духов, небеса и богов помочь ему выкарабкаться, а уж когда он поправился бы, я решила, что буду совсем другой с ним. Все-таки он закрыл меня своим телом.

Мои мысли прервал резкий звук внезапно скрипнувшей кровати. Вэллиан выгнулся на постели так резко, будто в него ударила молния. С губ сорвался сдавленный хрип.

— Держите его, леди Алана! — только и успел выкрикнуть лекарь.

И я сразу же бросилась к Вэллиану, попытавшись унять его судорогу. Сердце колотилось где-то в высоко в горле, мешало дышать, стучало молоточками тревоги в ушах, отдавалось в голове.

Он был такой горячий, невозможно прикоснуться, просто обжигающий.

Но я держала его. Под повязкой вдруг я заметила, что на миг будто все почернело, словно тень прошла, шевельнулась под разорванной кожей. Я моргнула, и наваждение исчезло.

— Что это было? — прошептала я.

Но лекарь ничего не ответил, он был занят. Мешал торопливо какой-то очередной свой настой для Вэллиана. После чего влил его в рот раненному.

Вэллиан упал на подушки, метался в бреду, говорил что-то обрывками, бессвязно, непонятно. И вдруг произнёс:

— Не уходи. Я не отпущу…

Он сказал это посреди бреда, будто не мне. И я не думала придавать этому значения, но его пальцы сильно вцепились в мою руку.

У меня перехватило дыхание. Я накрыла его ладонь своей второй рукой.

— Я здесь, — шепнула в ответ, — я никуда не уйду.

И не ушла. Всю ночь я не смыкала глаз. Смачивала ему губы водой, держала за руку, меняла холодные полотенца на лбу.

За окном начал сереть рассвет. А я все сидела на том же месте, рядом с Вэллианом. Ждала. Верила, он должен был справиться.

И когда под утро усталость всё-таки сморила меня, я на мгновение, сама не заметила как, но свесила голову, задремала. Меня тотчас разбудил его голос, хриплый и сухой.

— Душно!

Я вскинулась так резко, что едва не потеряла равновесие и не скатилась с края кровати на пол.

Он смотрел на меня. Живой. В полном сознании, но смотрел на меня холодно и отстранённо, словно не мог вспомнить, кто я такая. Мне было всё равно, он ведь только что пришёл в себя.

Я чуть не заплакала от облегчения.

— Ты… вы очнулись…

Слова путались. Но радость осветила мои глаза, сказав всё за меня лучше, чем я. Глупая улыбка сама рвалась на лицо.

Я вскочила мгновенно и распахнула окно. Это было непросто, рама с трудом поддалась, задвижки не поддавались сразу, скрипели. Но мне хотелось, чтобы духота прошедшей ночи скорей развеялась, словно её и не было, и ночи этой тоже не было, и ранения, и я с силой дергала раму, пока она не отворилась, впуская свежий воздух.

И лишь тогда я вернулась к нему и только присела рядом с Вэллианом на край кровати, как он потребовал:

— Воды!

Я снова вскочила, принесла чашу с родниковой водой. Подала ему её дрожащими от волнения руками. Он сделал глоток и скривился:

— Холодная.

Я растерянно моргнула, но взяла себя в руки:

— Я … Я сейчас подогрею.

— Так подогрей! И побыстрее.

Что-то неприятно кольнуло внутри. Но я объяснила себе всё тем, что ему больно, он слаб после ранения, и пошла подогреть воды. Лекарь сделал вид, что ничего не заметил. А когда я вернулась, он и вовсе ушёл со словами:

— Господину стало легче. Всё, что от меня зависело, я сделал. Теперь я пойду отдохну после бессонной ночи. Теперь всё будет зависеть от вас, а я зайду проведать господина ближе к вечеру. Ему нужен покой и побольше питья.

С его уходом стало сложнее. Я принесла Вэллиану подогретой воды, но он потребовал холодной. Стоило ему только сделать несколько глотков, он нахмурился.

— Алана! Закрой окно, будь так добра.

Я замерла на миг, но молча закрыла. Осталась стоять у окна, размышляя, что же мне теперь делать. Я хотела спать, но не могла оставить Вэллиана одного. Все мужчины сражались вчера, и вряд кто-то из них сегодня мог стать слугой для раненого господина.

Вэллиан прервал мои раздумья, позвал меня подойти ближе:

— Подойди ко мне. Что ты там встала?

Я подошла к кровати, стараясь не показывать, как меня задели его слова. Вэллиан лежал бледный, под глазами залегли глубокие тени, но взгляд его был острым, колючим.

— Ты что, не можешь нормально подать воду? — он отодвинул чашу, которую я протянула. — Холодная. Я же сказал, холодная.

— Я подогрела, как вы просили, — растерянно ответила я.

— А теперь я хочу холодную, — глядя на меня, словно на пустое место, произнёс он.

Я стиснула зубы, взяла чашу и пошла к двери за холодной водой.

— И побыстрее, — бросил он мне в спину.

Я принесла холодную воду, осторожно поставив её на стол. Вэллиан сделал глоток и поморщился, окинув меня недовольным взглядом.

— Подай подушку, — он чуть приподнялся на локтях и я поспешно схватила подушку. — Выше. Нет, ниже. Что ты за жена, если даже подушку положить не умеешь? — очередной раз сорвался он.

Я поправила подушку, стараясь дышать ровно. Нельзя срываться в ответ. Он ранен. Он не в себе.

— Открой окно, — повелительно махнул он рукой. — Душно.

Я открыла окно, но через минуту услышала злое:

— Закрой. Сквозняк.

Я закрыла.

— Принеси поесть, — потребовал муж через пять минут.

— Лекарь сказал, вам пока нельзя… — начала я.

— Я сказал — принеси! — послышался властный приказ, и я решила не сопротивляться.

Сходила на кухню и принесла лёгкий бульон, но Вэллиан отодвинул тарелку.

— Это есть нельзя, — его рот скривился в тонкую линию. — Ты что, не видишь? Здесь жир плавает.

Я сняла ложкой жир. Он попробовал и вновь скривился.

— Холодный. Подогрей.

Я подогрела. Он отставил тарелку.

— Не хочу теперь.

Я сжала кулаки и убрала посуду. Что это такое вообще с ним?

Хотела позвать лекаря, но его как на зло нигде не было.

— Воды. Тёплой. Нет, холодной. Добавь мёда. Нет, убери мёд.

Я металась от печки к столу, от стола к кровати. Он придирался к каждому моему движению, к тому, как я стелю покрывало, как поправляю повязку, как ставлю подсвечник.

— У тебя руки дрожат. Что ты дрожишь? Боишься меня? — он усмехнулся криво. — Не бойся. Я слишком слаб, чтобы сделать тебе больно. Пока.

Я ничего не ответила. Поправила его одеяло, и он отдёрнул ногу.

— Не трогай. Всё делаешь не так, — выдал он раздражённо.

К полудню у меня гудела спина, ныли руки. Я не спала всю ночь, не ела с вечера. Но Вэллиану было всё равно.

— Почему здесь пыльно? — он провёл пальцем по тумбочке. — Ты не убиралась?

— Я ухаживала за вами.

— А следовало убираться, — процедил он сквозь зубы. — Позови служанку.

— Здесь нет служанок, ваша светлость, — растеярнно ответила я. Ему ли не знать? — Только солдаты.

— Тогда сделай сама, — очередной повелительный взмах руки. — И побыстрее. Мне не нравится запах.