— Леди Жанетт, — Генри повернулся ко мне и коротко кивнул.

— Лорд Рокуэлл, — так же вежливо отозвалась я.

Когда за гостями наконец закрылись двери гостиной, я медленно выдохнула и откинулась на спинку стула. Мои пальцы рассеянно перебирали выигранные перламутровые фишки, а губы сами собой сложились в довольную улыбку. Враг бежал с поля боя.

Генри

Обратный путь в поместье Данбара прошел под монотонный, раздражающий стук дождя по крыше экипажа и невыносимо самодовольное молчание моего друга. Ричард сидел напротив, вальяжно вытянув ноги, и даже в полумраке кареты я видел, как в уголках его губ прячется усмешка.

— Можешь ничего не говорить, — процедил я сквозь зубы, глядя в залитое водой окно.

— А я и не собирался, — бархатно отозвался маркиз. — Я просто наслаждаюсь моментом. Ты ведь не станешь отрицать, Генри, что это было феноменально. Ты годами жаловался мне на столичных дебютанток. Говорил, что среди них не встретишь женщины с острым умом, которая не будет заглядывать тебе в рот и падать в обморок от твоего титула. И вот, старый граф Сент-Клэр преподносит тебе ее на блюдечке, а ты воротишь нос только потому, что она не хлопает ресницами и носит скучные платья.

— Не путай ум с уездной изворотливостью, Ричард! — я резко повернулся к нему, чувствуя, как внутри снова вскипает глухое бешенство. — Весь ее так называемый «интеллект» зажат в рамках этой провинциальной глуши. Она не блестящая собеседница, она просто расчетливая торговка, вызубрившая пару карточных фокусов.

Ричард тихо рассмеялся, откинув голову на бархатную обивку сиденья.

— Оправдывайся как хочешь, друг мой, но она разгромила тебя на твоем же поле. И, заметь, сделала это с таким ледяным изяществом, что тебе оставалось только отступить.

Я стиснул челюсти так, что скрипнули зубы. Мой план трещал по швам. Я рассчитывал добиться расторжения этого нелепого контракта, но Жанетт не собиралась поддаваться на мои провокации. Проще было заставить подвинуться гранитную скалу.

— Она откровенно насмехается надо мной, — жестко произнес я, формулируя наконец то, что не давало мне покоя. — Она специально разыгрывает этот спектакль. Строит из себя ледяную статую, чтобы я сам вышел из себя и разорвал контракт. Она спит и видит, как Рокуэллы выплатят ее нищему отцу колоссальную неустойку. Но этому не бывать.

Ричард вновь рассмеялся, качнув головой.

— Какая поразительная проницательность, Генри. Но разве это не звучит до боли знакомо? — маркиз с безжалостной иронией посмотрел мне прямо в глаза. — Насколько я помню, твой собственный «гениальный» план заключался ровно в том же самом: довести девушку до отчаяния, чтобы она в слезах разорвала помолвку, а ее отец расплатился с тобой теми самыми землями. Согласись, возмущаться ее коварством, когда ты сам намеревался поступить с ней так подло, — это верх лицемерия.

Слова друга ударили под дых своей неприглядной правотой. Я почувствовал, как внутри вскипает еще более жгучая, едкая злость, прежде всего на самого себя. Данбар был абсолютно прав. Мой план действительно был жесток по отношению к слабой здоровьем девушке. Я собирался методично разрушить ее самообладание ради собственной выгоды.

Но признавать это вслух и сдавая позиции, я не собирался. Совесть, едва успев поднять голову, тут же была безжалостно задавлена уязвленной гордостью и инстинктом самосохранения.

— Это совершенно разные вещи! — резко парировал я, подаваясь вперед. Воздух в экипаже вдруг показался невыносимо спертым. — Я защищаю свою жизнь, Ричард! Мой отец и этот ушлый граф Сент-Клэр пытаются продать меня за жалкий клочок земли у Южного тракта. Будущего герцога Рокуэлла выменивают, словно племенного жеребца на ярмарке! И на кого? На серую, унылую моль, которая мне совершенно не пара!

Я откинулся обратно на сиденье, нервно одернув манжеты сюртука.

— Она не способна блистать в свете, лишена малейшего изящества и женственности. Я не собираюсь становиться разменной монетой в их железнодорожной сделке и хоронить себя рядом с женщиной, которая вызывает у меня лишь глухое раздражение.

— И поэтому ты злишься на нее за то, что она оказалась достаточно умна, чтобы не стать твоей удобной жертвой? — мягко добил Данбар.

Я промолчал, отвернувшись к окну.

Остаток дня я провел на взводе. Вечером, запершись в своей спальне, я так и не смог заставить себя лечь. Я мерил шагами комнату, вслушиваясь в монотонное тиканье напольных часов.

Перед глазами раз за разом всплывало ее блеклое лицо, не выражавшее ни тени эмоций, и три проклятых короля на зеленом сукне. Уязвленное эго жгло изнутри раскаленным железом, но хуже всего было то, что к этому жжению теперь примешивалось совершенно чуждое, отвратительное чувство — вина.

Слова Ричарда безжалостным эхом отдавались в голове. Он был прав. Я — лорд, наследник древнего рода, гордящийся своей честью, — вел себя как мелочный, жестокий мальчишка. Пытался психологически сломать девушку, которая точно так же оказалась заложницей чужих амбиций. Мой план по ее выживанию теперь казался мне самому низким и недостойным аристократа.

Я сжал кулаки и резко остановился у окна.

Но отступить означало добровольно надеть на себя брачный хомут. И ради кого? Ради девицы, чья кровь словно наполовину разбавлена ледяной водой? В Жанетт не было ни искры, ни кокетства, ни малейшего желания нравиться. Одно лишь ее присутствие в комнате навевало такую беспросветную, пыльную тоску, что у меня сводило скулы. Глухая темная шерсть ее нелепых платьев, бесстрастное лицо, полное отсутствие хоть каких-то живых порывов. Она напоминала ходячий бухгалтерский отчет, а не живую женщину. От нее веяло скукой, от которой хотелось лезть на стену.

При мысли о том, что мне предстоит видеть эту пресную физиономию за утренним чаем каждый день до конца жизни, меня пробирал мороз. Она не вызывала во мне ни крупицы интереса, лишь внутреннее отторжение. Я не мог, просто физически не мог заставить себя смириться с таким будущим.

Я оказался в ловушке, из которой не видел ни одного приемлемого выхода. Каждое решение либо уничтожало мою жизнь, либо унижало мою честь.

К пяти утра, когда за окном лишь начала сереть предрассветная хмарь, я окончательно понял, что уснуть не удастся. Воздух в спальне казался удушливым, стены давили, словно своды склепа. Мне отчаянно нужно было движение, скорость, ледяной ветер в лицо — что угодно, чтобы вырваться из этого тупика мыслей и выбить из головы образ невыносимой старшей Сент-Клэр.

Я быстро оделся, спустился на конюшню и велел заспанному конюху немедленно седлать Оникса.

Выехав за ворота поместья Данбара, я пустил жеребца крупной рысью. Земля была влажной и вязкой, утренний туман клочьями цеплялся за низины, скрадывая очертания деревьев. Сырой, холодный воздух наконец-то наполнил легкие, немного остужая пылающий разум.

Я свернул к дальним лугам, граничащим с ничейным лесом, когда краем глаза уловил движение.

Сквозь белесую дымку, двигаясь параллельным курсом, летел силуэт.

Сначала я обратил внимание только на лошадь. Огромный, мощный зверь шел размашистым, тяжелым карьером, буквально пожирая пространство. Но стоило мне приглядеться к всаднику, как я натянул поводья от изумления.

Всадник сидел в седле абсолютно неправильно. Любой уважающий себя кавалерист или аристократ знал: на галопе нужно сидеть глубоко, слегка откинув корпус назад и жестко контролируя лошадь натянутым поводом, чтобы поддержать ее баланс. Но этот безумец укоротил стремена до неприличия. Он не сидел в седле — он парил над ним, сильно подавшись вперед, почти прижавшись грудью к шее коня.

Это было вопиющим нарушением всех канонов верховой езды. Но, Создатель милосердный... как же это работало!

Освободив спину животного от своего веса и отдав повод, всадник позволил коню двигаться с первозданной свободой. Они не боролись друг с другом, а напротив слились в единый, совершенный обтекаемый снаряд.