Лорд Данбар, замерший на полпути, мгновенно сфокусировал на мне взгляд. В его глазах не было ни капли возмущения моей резкостью, только абсолютная концентрация.

— Я слушаю, леди Жанетт, — отозвался маркиз.

— Пошлите самого быстрого всадника за лекарем. Остальные пусть найдут что-то жесткое: широкую доску, кусок забора, створку ворот. Что угодно, на что мы сможем переложить его ровно, не сгибая спину. И уберите отсюда толпу, здесь не театральное представление!

Ричард не задал ни единого вопроса. Он коротко кивнул, резко развернулся и принялся раздавать приказы остолбеневшим кавалеристам и егерям тоном, не терпящим возражений. Суета наверху начала обретать организованные формы.

Я снова перевела взгляд на Генри.

Шок начал понемногу отпускать его. Жизнь возвращалась в его глаза. Он смотрел на меня снизу вверх с абсолютно непередаваемым выражением. В этом взгляде смешались боль, полное непонимание происходящего и какое-то болезненное недоверие.

Он лежал в луже, раздавленный, беспомощный и жалкий. Тот самый лорд Рокуэлл, который еще полчаса назад брезгливо приказывал мне не путаться под ногами. Я имела полное право прямо сейчас встать, отряхнуть руки, сказать, что я сделала всё, что должна была, и оставить его слугам.

Но вместо этого я устроилась поудобнее, не обращая внимания на то, что подол амазонки пропитался бурой жижей, и положила ладонь на его напряженную, дрожащую грудь, чтобы он не вздумал снова попытаться встать.

— Дыши, Генри, — произнесла я ровным голосом, уже без вибрирующего в нем минуту назад гнева. — Медленно и глубоко. Всё будет хорошо.

Генри закрыл глаза и судорожно выдохнул. Я почувствовала как под моей ладонью бешено колотится его сердце.

Генри

Комната наполнилась едким запахом камфоры и арники. Местный лекарь, тщательно ощупав мои шею и спину, решительно вынес вердикт, что никаких переломов нет. Обширные ушибы и растяжения должны были сойти после пары дней постельного режима и обильных компрессов. Мое тело отделалось минимально возможным после такого падения уроном. Чего нельзя было сказать о гордости, которая была раздавлена всмятку.

Дышать было больно, но каждый простреливающий ребра вдох не унимал, а лишь разжигал разъедающее чувство стыда. Я – человек, по праву гордившийся своим умением держаться в седле и безукоризненной выправкой, потерял концентрацию прямо перед самым барьером. Бросил повод, перестал вести лошадь и в результате вылетел из седла, будто куль с овсом. Это была жалкая, дилетантская ошибка, непростительная даже для зеленого юнца, впервые участвующего в парфорсной охоте.

В бессильной ярости я сжал кулаки и плотно зажмурился, но это не помогло. Память язвительно подкидывала мне собственные слова, сказанные Жанетт в начале выезда, когда я высокомерно распекал ее за выбор седла, обвинял в неопытности и сквозь зубы советовал «не свалиться под копыта».

А в итоге она преодолела ров с мастерством, недоступным большинству кавалеристов, я же распластался на дне, утонув в грязи. И хуже всего то, что это произошло прямо на ее глазах. При этом, она одна озаботилась моим состоянием, в то время как столичные лорды суетились вокруг, движимые лишь стремлением спасти мое аристократическое достоинство. Осознание того, что рядом с ней я был таким же высокомерным глупцом, как и они, обжигало сильнее любого линимента.

Тихий щелчок дверного замка прервал мой сеанс самобичевания.

На пороге появился Ричард. Оставив за дверью маску радушного хозяина, развлекающего гостей, он выглядел по-настоящему усталым. Первым делом он подошел к столику у окна и плеснул на два пальца коньяка в хрустальный бокал, а потом опустился в кресло у моей кровати.

– Как твоя спина? – поинтересовался он, делая глоток.

Я поднял глаза к потолку, полностью игнорируя его вопрос о самочувствии. В данный момент меня волновала вовсе не тупая боль в ребрах.

– Это была она, – мой голос прозвучал хрипло, будто я не разговаривал несколько дней. Вопрос даже не требовал вопросительной интонации, мы оба и так понимали, о чем речь. – Та «лесная нимфа», о которой ты твердил. Девушка, что дала тебе совет поберечь серого жеребца. Это была Жанетт.

Ричард снова неспешно отхлебнул из бокала и спокойно кивнул:

– Да.

Я резко повернул голову и впился взглядом в его лицо. В шее вспыхнула острая боль, но я даже не поморщился. В груди вскипела жгучая злость, и в этот момент я напрочь забыл о необходимости соблюдать благородную светскую сдержанность.

– Ты знал! С самого начала знал это! – процедил я, сминая в пальцах край одеяла. – Почему ты молчал, Ричард? Почему позволил гоняться за ней по полям и лесам, как умалишенному? Я обшарил все кузни и конюшни в округе, срывался на слуг и каждое утро выставлял себя законченным идиотом, рыская в тумане ради призрачной надежды снова увидеть ее!

Ричард замер, не донеся бокал до губ. Он плавно вскинул бровь, и я с ужасом осознал, что на эмоциях самолично раскрыл перед ним всю глубину своей унизительной одержимости. В глазах друга мелькнуло понимание, и я внутренне взвыл от досады.

К его чести, он никак не прокомментировал мое признание, лишь посмотрел на меня поверх края бокала своим фирменным невозмутимым взглядом.

– И что бы изменилось, Генри, скажи я тебе правду в тот же день? – спросил он. – Оглянись назад и признайся честно: ты бы мне поверил?

Я открыл рот, чтобы возмутиться, но слова застряли в горле.

– Ты уже составил свое мнение о Жанетт задолго до этого случая, даже задолго до того, как узнал ее лично, – безжалостно продолжил Ричард, и каждое его слово било точно в цель. – Если бы я пришел и сказал: «Знаешь, Генри, твоя скучная невеста на самом деле гениальный знаток лошадиной анатомии и наездница уровня королевских конюшен», ты бы просто рассмеялся мне в лицо. Нашел бы сотню оправданий. Решил, что она хитрая притворщица и искусная лгунья. Ты был настолько ослеплен своим высокомерием, что отверг бы любые факты, способные разрушить твою идеальную картину мира. Тебе нужно было увидеть всё своими глазами. И усвоить урок тоже самостоятельно.

Я прикрыл глаза ладонью, прячась от его взгляда. Волна жгучего стыда накрыла с головой.

Ричард был прав: я вел себя как слепой, напыщенный болван. Я унижал ее при близких, насмехался над ее нарядами, презирал ее сдержанность, в то время как она была той женщиной, перед чьим мастерством и интеллектом я от все души благоговел.

– Я всё уничтожил, – глухо выдохнул я из-под ладони. – Я настроил ее против себя. А теперь еще и это нелепое падение. Она больше никогда не взглянет на меня без смеха. Я для нее отныне жалкий, самовлюбленный паяц.

Ричард с тихим стуком поставил бокал на прикроватную тумбу.

– Надо же, – в его голосе зазвучала неприкрытая ирония, – И с каких пор для тебя стало так важно, каким взглядом на тебя смотрит «серая уездная моль»? Разве что… – он сделал театральную паузу, – наш неприступный лорд Рокуэлл умудрился по уши влюбиться в навязанную ему невесту, которую клялся стереть в порошок.

Его слова хлестнули по натянутым нервам. Уязвленная гордость взвилась на дыбы. Я отнял ладонь от лица и резко приподнялся на локтях, сверкая на друга бешеным взглядом.

– Пошел к черту, Данбар, – прошипел я. Дыхание перехватило от гнева и невыносимой боли. – Убирайся вон! Я не собираюсь терпеть твои насмешки.

Но Ричард даже не пошевелился. Ироничная улыбка исчезла с его лица, и оно приняло строгое, непреклонное выражение. Подавшись вперед и опершись локтями о колени, он холодно встретил мой горящий взгляд.

– Я уйду, Генри, но сначала ты выслушаешь меня, – проговорил он тоном, не терпящим возражений. – Вспомни сегодняшний день. То, как она, не заботясь о собственном наряде, сидела рядом с тобой в грязи. Как защищала от идиотов, готовых свернуть тебе шею ради соблюдения приличий. И это всё после того, как ты пытался разрушить ее жизнь. Она не обязана была этого делать, но сделала.