– Спокойно, мальчик, – Жанетт наклонилась и огладила напряженную шею. – Он свой.

Жеребец шумно выдохнул, переступил копытами, но остался на месте.

Я вставил ногу в стремя и осторожно поднялся на круп позади седла. Максимилиан напрягся, я замер ожидая реакции. Но секунду спустя его уши развернулись, прислушиваясь к ее голосу, мышцы расслабились. Он позволил. Не ради меня, конечно.

Подхватив поводья Аякса, я тронул Макса шагом. И только тогда в полной мере осознал, на что сам себя обрек.

Держаться позади седла, не касаясь всадницы, было практически невозможно. При первом же шаге ее качнуло назад, моя рука машинально обвила ее талию, прижимая спиной к груди, давая опору.

– Я могу держаться сама, – сообщила она.

– Сидите смирно, – отозвался я, стараясь придать голосу как можно больше уверенности и строгости.

Она поерзала, устраиваясь поудобнее, и затихла, подчиняясь. Ее затылок оказался у самого моего подбородка. Неровные пряди щекотали шею. От нее пахло мокрой шерстью и грязью, а еще чем-то таким, от чего кружилась голова.

Мы ехали по опустевшей трассе. Дождь стих до мелкой мороси. Где-то позади гудел ипподром, должно быть распорядители сбились с ног в поисках исчезнувшего победителя. Плевать. Все, что имело реальное значение, помещалось сейчас в кольце моей правой руки.

Я смотрел строго вперед, поверх ее головы, и мысленно перебирал самые скучные моменты, которые только мог придумать: долги, счета, покупку кормов, жалование конюхам. Помогало слабо. Каждый шаг Максимилиана мягко покачивал ее в моих объятиях, ее лопатки касались моей груди, и проклятое сердце колотилось так, что она не могла не слышать. Я разжимал пальцы на ее талии до вежливого минимума. Через десяток шагов ее снова качало, и рука сама возвращала ее ко мне.

Пытка. Изощреннее не выдумали бы и в застенках инквизиции.

Самым правильным было отодвинуться и не дышать ей в волосы. Но тело, вымотанное страхом и напряжением гонки отказывалось подчиняться благородным намерениям. И я малодушно позволил себе ненадолго забыть все, чему меня учили с малых лет. В конце концов, джентльмен ведь обязан заботиться о безопасности дамы.

Какая удобная вещь – этикет, когда его трактуешь в свою пользу.

Генри

– Генри, – вдруг подала голос Жанетт, – вы не остались на награждение. Что если распределители аннулируют результат? Из-за того, что вы уехали с финиша или из-за моей стычки со Смитсоном. Вдруг вас лишат приза?

Я чуть плотнее сжал пальцы на ее талии, без слов убеждая сохранять спокойствие.

– Никто не посмеет забрать нашу победу. Я первым пересек черту, а правила не обязывают победителя кланяться репортерам. Я съезжу в контору ипподрома вечером и заберу чек.

Она кивнула, а потом, немного помолчав, спросила:

– А сколько там призовых за первое место?

– Достаточно, чтобы закрыть аренду до весны и долг поставщику. Еще останется.

– Хорошо… – она выдохнула. Ее плечи опустились, а спина доверчиво прижалась к моей груди. – Значит, все было не зря.

Она устроилась в моих руках так спокойно и расслабленно, как устраиваются в любимом кресле у камина. Я понимал, что для нее это ничего не значит, и все равно старался вести Максимилиана как можно медленнее, чтобы продлить этот момент, оправдываясь перед собой тем, что лошади устали, а ей нужно беречь ногу.

Но как бы я ни старался, вскоре впереди показались окраинные крыши, дым из труб и наша улица.

Я поймал себя на этом «наша», но не стал поправлять.

Во дворе конюшни нас встретил Стюарт – один из молодых конюхов. Увидев процессию из двух заляпанных грязью лошадей и меня с «мальчишкой Джоном» на руках, он выронил метлу.

– Хозяин, да что ж это…

– Упал на трассе, ногу повредил. – я перехватил Жанетт поудобнее, не давая ей возможности заикнуться о том, чтобы дойти самой. – Сбегай за доктором Финли, это в двух кварталах отсюда, на Крэнберри-лейн. Скажи — доплачу за срочность.

Брови у парня поползли вверх. Доктор для малолетнего бродяжки? Срочно? На моей конюшне, где каждый шиллинг был на счету, подобная щедрость граничила с чудачеством. Но что-то в моем взгляде отбило у него охоту переспрашивать. Он кивнул и во всю прыть бросился за ворота.

– Джейкоб! – позвал я второго конюха, выглянувшего на шум. – Займись лошадьми. Обоих – насухо, попоны и теплое питье. И с гнедым осторожно, он не в духе.

В каморке я усадил ее на кровать и принялся растапливать печь. Потом опустился перед ней на колени и взялся за сапог.

– Я могу сама.

– Хватит уже на сегодня самодеятельности.

Левый удалось снять без труда, а вот с правым пришлось повозиться: кожа размокла, а лодыжка отекла. Я старался действовать осторожно, медленно сдвигая голенище и следя за ее лицом краем глаза. В какой-то момент она все же не выдержала – прикусила губу и вцепилась пальцами в край одеяла.

– Потерпите, осталось чуть-чуть.

Сапог наконец поддался, и я смог стянуть его . Лодыжка вздулась и налилась нехорошей синевой.

Доктор Финли явился через пятнадцать минут. Это был пожилой мужчина с усталым лицом и потертым саквояжем.

— Ну-с, что тут у нас... — он водрузил на нос очки и склонился над ногой. — Жокей, говорите? Стипль-чез?

– Да, упал у последнего барьера, – сказал я, выдавая ненужные детали, чтобы отвлечь доктора от главного: ее лица, движений и слишком тонких для парня запястий.

Финли деловито ощупал сустав. Жанетт стойко терпела, лишь однажды коротко зашипела, когда его пальцы нащупали особенно болезненную точку. Доктор хмыкнул, повертел стопу, проверил пальцы, что-то пробурчал себе под нос.

– Перелома нет, – наконец вынес он вердикт. – Сильное растяжение, порваны мелкие связки. Тугая повязка, сегодня приложить холод, с завтрашнего дня держать в тепле. – Он строго глянул на Жанетт поверх очков. – И полный покой, молодой человек. Никаких лестниц и седел. Дней пять, лучше семь

– Но как же? – она подскочила на кровати. – У нас же работа, лошади, я не могу…

– Он будет соблюдать все рекомендации, – я сжал ее плечо, обрывая нервную тираду, но тут же убрал руку. – Я прослежу.

Финли перевел взгляд с меня на нее и обратно. В его блеклых стариковских глазах мелькнуло что-то, от чего я напрягся всем телом. Но он лишь кивнул, достал бинт и начал накладывать повязку.

– В мое время конюхов лечили ведром холодной воды… Компресс менять дважды в день. Если к четвергу отек не сойдет, пошлете за мной.

Он закрыл саквояж, принял плату и уже от двери бросил:

– Береги ногу, парень. С такими тонкими связками в жокеи не идут.

Дверь закрылась. Мы молчали, слушая, как скрипят ступени при каждом его шаге.

– Он понял, – тихо сказала Жанетт.

– Он понял, что ему хорошо заплатили, – я подбросил полено в печь. – Остальное его не касается. А вот вас, – я обернулся и наставил на нее палец, – касается каждое его слово. Семь дней, Жанетт, и не вздумайте торговаться.

Убедившись, что она в безопасности, я отправился в контору ипподрома. Распорядители попытались выведать причины моего поспешного отъезда, но одного холодного взгляда хватило, чтобы унять их интерес.

Выйдя на улицу, я остановился под тусклым светом фонаря и развернул плотный лист бумаги. Сумма, выведенная на чеке, еще год назад показалась бы мне ничтожной – карманные деньги на вечер карточной игры в клубе. Но сейчас, глядя на цифры, я вдруг испытал настоящий восторг.

Мы победили. Впервые я заработал деньги не благодаря титулу и фамилии, а собственным трудом и ее наукой.

Такое нельзя было просто занести в гроссбух и лечь спать.

По пути назад я зашел в лавку, и час спустя уже поднимался по скрипучей лестнице с корзинкой в руках. Внутри лежала бутылка бордо, конечно, не из тех коллекционных вин, что подавали в отцовском доме, но вполне приличного без уксусной кислинки, свежий хлеб, запеченное мясо и небольшая головка сыра.