Я остановилась в нескольких шагах от него и, прочистив горло, выпалила:

– Сэр, простите за беспокойство. Старик у ворот сказал, что я могу поговорить с вами. Мне нужна работа.

Мужчина с силой воткнул вилы в кучу грязного сена, вытер лоб тыльной стороной ладони и не торопясь обернулся.

Воздух застрял у меня в горле, сердце испуганно замерло, а ноги приросли к полу.

Передо мной стоял Генри Рокуэлл.

Первым инстинктивным желанием было развернуться и броситься наутек. Если он узнает меня, все усилия будут напрасны. Наверняка он с удовольствием передаст беглую бывшую невесту разъяренному графу Сент-Клэру, окончательно закрыв все счета.

Я вжала голову в плечи, ожидая момента узнавания, но его светло-серые глаза, обычно такие цепкие и проницательные скользнули по мне утомленным, равнодушным взглядом. А я, напротив, невольно вгляделась в его лицо. За прошедшие месяцы он сильно изменился. Высокие аристократические скулы заострились, под глазами залегли глубокие тени. Кожа, прежде ухоженная и холеная, обветрилась и загрубела. Когда он попеременно сжал ладони одной, потом другой руки, разминая их после тяжелой работы, я заметила, что фаланги его пальцев покрыты ссадинами и мозолями.

– Ты зря тратишь здесь время, парень, – глухо ответил он. – Я не нанимаю помощников, у меня на это нет средств. Иди своей дорогой.

Он отвернулся, снова взявшись за вилы, словно у него не было времени на пустые разговоры, а я медленно выдохнула. Обошлось. Моя маскировка сработала идеально, он меня не узнал. Облегчение горячей волной прошло по телу. Можно было спокойно уйти, бесследно растворившись в переплетении лондонских улиц. Но что-то удерживало меня на месте. Какое-то неуместное волнение заворочалось в груди. Что он здесь делает? Где его лакеи, сшитые на заказ камзолы и дорогие экипажи? Почему лорд Рокуэлл выглядит так, будто лишился всего и в последнее время спал на голых досках?

Однако я не успела додумать эту мысль. Из темноты денника, который убирал Генри, раздался звук, заставивший сердце болезненно подпрыгнуть. Хрипловатое фырканье и тяжелый удар копытом о деревянную перегородку.

Я подалась вперед. Из полумрака, куда не доставал слабый свет фонаря, на меня смотрели темные встревоженные глаза.

– Макс… – выдохнула я.

Конь дернулся на привязи, услышав мой голос. Он издал пронзительное гуканье и рванулся к решетке, не обращая внимания на натянувшийся недоуздок.

– Мальчик мой, Макс!

Личина «мальчишки Джона» мгновенно слетела с меня. Голос сорвался, выдавая пронзительные женские ноты. Я забыла об осторожности, своем маскараде и страхе перед Генри, что стоял между мной и моим жеребцом.

Не помня себя, я бросилась к деннику.

– Эй, стой, дурак! Этот конь опасен!

Генри кинулся наперерез. Сильная рука сжала мое плечо и рванула назад, разворачивая к нему. От слишком резкого движения кепка слетела с моей головы и плюхнулась на пол, подняв в воздух небольшое облачко мелких опилок.

Мы оказались лицом к лицу, так близко, что я почувствовала жар, исходящий от его разгоряченного тела. Генри уставился на меня, тяжело дыша. Его руки, мгновение назад готовые грубо оттолкнуть меня, вдруг замерли. Я увидела, как его зрачки расширились, губы дрогнули, а на лице застыло выражение крайнего потрясения.

Не отдавая себе отчета в том, что творит, Генри медленно поднял руку и провел ладонью по моим коротко остриженным волосам. Его пальцы прошлись по жестким, торчащим клоками каштановым завиткам. Было заметно, как он побледнел.

– Жанетт?.. – прошептал он изумленно. – Создатель всемогущий… что с вами случилось?

Жанетт

Через секунду, осознав недопустимость своих действий, Генри отдернул руку и сделал шаг назад.

– Почему вы в Лондоне? – хрипло выдавил он. – Граф знает, что вы здесь?

При упоминании отца у меня в груди вновь поднялась волна паники. Долг требовал от Генри сообщить о моем обнаружении. Сейчас он вызовет полицию и меня под конвоем доставят обратно в Сент-Клэр, и тогда моя жизнь превратится в ад.

Не помня себя, я шагнула к нему и вцепилась обеими руками в ворот его рубашки. Мои грязные пальцы судорожно скомкали ткань.

– Нет! – простуженное горло перехватило и возглас вышел осипшим, жалким шепотом. – Умоляю вас, Генри, не отдавайте меня ему! Пожалуйста, не пишите отцу, не выдавайте мое местоположение. Я понимаю, после произошедшего у вас нет причин меня укрывать, но прошу… поймите меня по-человечески. Я уйду, клянусь, исчезну и вы больше никогда обо мне не услышите, только…

Я осеклась на полуслове, когда шершавые, теплые ладони легли поверх моих стиснутых рук. Я ожидала, что он брезгливо отстранится, но вместо этого Генри успокаивающе сжал мои пальцы.

– Успокойтесь, Жанетт, – произнес он ровно, но с нажимом. – Я не собираюсь никому писать. По крайней мере, пока вы не объясните, что заставило вас бежать из дома.

От его слов и участливого взгляда напряжение, державшее меня в последние недели, внезапно спало. Я облегченно выдохнула, плечи устало опустились.

Генри, все еще державший мои руки в своих, нахмурился.

– Вы совсем продрогли, – констатировал он. – Идемте в тепло. Разговоры подождут.

Он развернулся, снял с гвоздя теплую шерстяную куртку и, накинув ее мне на плечи, решительно зашагал к выходу из конюшни. Я послушно поплелась следом, слишком измученная, чтобы спорить.

Мы поднялись по скрипучей лестнице в пристройку, расположенную над денниками. Генри толкнул дверь и пропустил меня вперед.

Помещение оказалось крохотной каморкой под самой крышей. Обстановка была, мягко говоря, спартанской: узкая кровать, застеленная грубым одеялом, умывальник в углу, печка-буржуйка и единственный стул рядом с небольшим столом, заваленным бумагами. На этом все. Ни дорогих гобеленов, ни персидских ковров, ни серебряных канделябров, ничего такого, к чему был привычен отпрыск рода Рокуэлл.

Я замерла посреди комнаты, оглядывая скромную обитель. Генри заметно напрягся. Проследив за моим взглядом, он сжал челюсти и отвернулся. Ему явно было неловко принимать меня здесь, на самом дне.

– Присаживайтесь, – буркнул он, указывая на стул.

Я опустилась на жесткое сидение, поплотнее закутавшись в его куртку. Генри принялся хлопотать у печи. Разворошив угли, он подкинул несколько поленьев и раздул огонь. Вскоре по комнате поползло приятное тепло, а на печи заклокотал закопченный чайник.

Генри разлил чай в две глиняные кружки и протянул одну мне.

– Держите. Это поможет согреться.

Я обхватила кружку обеими руками. Она быстро начала нагреваться, обжигая ладони, но это была приятная боль. Генри сел на край кровати, опершись локтями о колени, и исподлобья взглянул на меня.

– А теперь, – негромко произнес он, – расскажите мне, почему вы бродите по лондонским трущобам в таком виде.

Я кратко обрисовала ему ситуацию. Рассказала о финансовых авантюрах отца, потерянных деньгах и о том, как в отместку за сорванный контракт, Максимилиан оказался продан барышнику. Я видела, как по мере моего рассказа лицо Генри становится все мрачнее. Он слушал, не перебивая, лишь смотрел на меня тяжелым взглядом.

– Я сбежала, чтобы найти его, – закончила я, делая глоток. – Уже почти отчаялась. Думала, что все напрасно.

Я замолчала, внезапно осознав всю абсурдность ситуации. По правилам сословия, к которому мы оба принадлежали, нам вообще нельзя было находиться здесь вдвоем. Незамужняя девица в спальне холостого мужчины – это немыслимый удар по моей репутации. Но наша жизнь сейчас была настолько далека от светских условностей, насколько это только возможно.

– А вы сами, Генри, – я внимательно взглянула на него, – что делаете в этой дыре? Почему лорд Рокуэлл собственноручно чистит навоз в дешевой конюшне на окраине столицы? И самое главное… как у вас оказался Макс?