Я провел пальцем по колонке расходов. Аренда денников для оставшихся трех десятков лошадей, жалование главному тренеру, двум жокеям, целому штату конюхов и мальчишек на побегушках. Счета за отборный овес, услуги первоклассного коваля и ветеринара. Все эти траты сжигали мой скромный капитал со скоростью лесного пожара. Если я и дальше буду пытаться держать марку, изображая успешного владельца элитных конюшен, то через пару месяцев пойду ко дну. И тогда продавать придется уже лучших из лучших, пуская под откос дело всей моей жизни.

Внезапный стук в дверь вырвал меня из невеселых размышлений.

– Войдите, – отозвался я, закрывая гроссбух.

Дверь распахнулась и в комнату шагнул Ричард. Он стряхнул капли дождя с рукава дорогого шерстяного пальто, повесил на крючок фетровую шляпу и оглядел мою скромную обитель. Его взгляд не был сочувственным или брезгливым, в нем читалось искреннее дружеское участие, но от контраста его спокойной аристократической уверенности и моего нынешнего положения мне стало еще муторнее.

Ричард извлек из внутреннего кармана бутылку хорошего бренди и поставил ее на стол рядом с пачкой неоплаченных счетов.

– Подумал, что тебе не помешает немного согреться в такую мерзкую погоду, – произнес он, присаживаясь, за неимением других сидячих мест, на край кушетки, которая служила мне кроватью. – Как твои дела, Генри? Выглядишь так, будто не спал как минимум неделю.

– Почти угадал, – криво усмехнулся я, доставая из шкафа два простых стеклянных стакана. Плеснул на дно янтарной жидкости, придвинул один ближе к Ричарду, а второй взял сам. – Осваиваю азы бухгалтерского учета. Оказывается, овес нынче дорог.

Ричард сделал глоток, поморщился и окинул меня пристальным взглядом.

– Давай без этого напускного веселья, – проговорил он, подаваясь вперед. – Передо мной тебе не нужно притворяться. Я знаю, что ты продал Ветра лорду Саттону и еще нескольких лошадей помимо него. В клубе только и разговоров о том, что герцог перекрыл тебе кислород. Послушай… у меня есть свободные средства. Возьми, сколько нужно, чтобы ты мог спокойно работать, не дербаня конюшни по частям. Вернешь, когда все наладится. Или, если хочешь, я могу поговорить с твоим отцом. Он наверняка уже немного остыл и готов рассуждать рационально.

– Нет, – я мотнул головой. – Спасибо за поддержку, Ричард. Для меня это очень ценно. Но нет. Я не возьму твоих денег. И к отцу я не вернусь. То, что между нами произошло, это не вопрос недопонимания. От этого зависит смогу ли я принимать собственные решения. Я должен справиться сам.

Ричард покачал головой и тяжело вздохнул. Он слишком давно меня знал, чтобы пытаться переубедить.

– Ты всегда был безумцем, когда дело касалось принципов.

Некоторое время мы сидели молча, думая каждый о своем. Меня так и подмывало расспросить его, слышал ли он что-нибудь о Жанетт. Я запрещал себе думать о ней, не искал встреч, осознавая, что теперь не имею никакого права находиться рядом. Я выполнил свое обещание, на этом моя роль в ее жизни была окончена. Но все же я не смог сдержаться.

– Как дела в поместье? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более равнодушным. – Что слышно у соседей?

Ричард посмотрел на меня поверх края стакана, и я отвел взгляд, видя в его глазах слишком явное понимание того, что меня интересуют вовсе не провинциальные новости.

– Свет гудит. Все только и обсуждают, что самый завидный холостяк столицы сорвался с крючка. Рассказывают будто ты потерял голову от какой-то актрисульки и потому разорвал помолвку, но для Жанетт это мало что меняет.

Я поморщился.

– Чтобы хоть как-то замять слухи, граф отправил обеих сестер к тетке в глухую деревню. Так что, мой друг, лучше тебе о ней забыть. Ты в полной мере искупил свою вину перед ней, и теперь вам обоим необходимо двигаться дальше. Не береди себе душу, Генри, тебе сейчас нужно думать о своем выживании в первую очередь.

Значит, деревня. Что ж, это не самое худшее наказание, которое мог придумать граф после потери перспективного контракта. Когда все уляжется, она вернется и сможет жить своей обычной полноценной жизнью, как и хотела. Эта мысль принесла хоть и небольшое, но облегчение.

Мы просидели с Ричардом еще около часа, обсуждая погоду, скачки и политику, старательно обходя опасные темы. Когда он ушел, оставив на столе недопитую бутылку, тишина в комнате показалась еще более давящей, чем до его прихода.

Я снова открыл книгу учета. Становилось очевидным, что усидеть на двух стульях не получится. Нельзя быть лордом, если у тебя нет на это денег, а продавать лошадей по одной, чтобы оплачивать свой престиж – плохая затея.

Взяв чистый лист, я обмакнул перо в чернильницу и начал составлять подробный план действий. Необходимо найти помещение попроще, отказаться от услуг элитных тренеров и минимум вдвое сократить число работников. Я начал составлять список тех, кого придется уволить в ближайшее время.

Будущее, которое вырисовывалось передо мной, на первый взгляд казалось невыносимо пугающим, но я отогнал сомнения, понимая, что должен сойти с проторенного пути, если намереваюсь однажды прийти к по-настоящему своей жизни.

Генри

Окраинная ярмарка воняла навозом, мокрой шерстью и дешевым табаком. В дополнение ко всему мелкая дождевая взвесь прибивала этот невыносимый коктейль из запахов вплотную к земле, делая воздух совершенно непригодным для дыхания.

Я натянул козырек кепки поглубже и поднял высокий воротник суконного плаща, стараясь не привлекать к себе внимания.

После оплаты аренды, фуража для оставшихся лошадей и жалования немногочисленным конюхам, у меня осталась весьма скромная сумма. На эти деньги я намеревался приобрести крепкую рабочую лошадку. Уволив большую часть персонала и отказавшись от услуг дорогих доставщиков, я столкнулся с необходимостью самостоятельно забирать корма с рынка и вывозить отходы. Для такой работы мои скакуны не годились, поэтому нужно было обзавестись недорогим мерином тяжеловозной породы. Например, шайром, можно даже не особо чистокровным.

Давя поднимающееся в груди раздражение от царящей вокруг суеты и грязи, я пробирался сквозь торговые ряды. Здесь продавали все подряд: от выбракованных армейских кляч до дряхлых, полуслепых пони. Среди множества ни на что не годных лошаденок я все же смог присмотреть одного крепкого конягу и уже собирался подойти к его хозяину, чтобы поторговаться, когда мое внимание привлек яростный шум неподалеку.

– Держи его, дьявола! Заходи слева, болван!

Толпа зевак резко расступилась, освобождая пространство. В центре образовавшегося неровного круга бесновался крупный гнедой жеребец. Он вставал на дыбы, отчаянно бил воздух передними копытами, разбрасывая во все стороны жирные комья грязи, и пронзительно ржал, вращая налитыми кровью глазами. Трое дюжих молодцов пытались удерживать его веревками, но животное будто обезумело от страха и ярости.

Рядом суетился грузный, приземистый мужичок в заляпанном кожаном фартуке. В пухлой руке он сжимал плетеный кожаный кнут.

– Ах ты, тварь строптивая! – выкрикнул мужичонка, разматывая кнут. – Я из тебя дурь выбью!

Кожаный хлыст с резким хлопком опустился на круп животного.

Конь взвизгнул и с такой силой рванулся в сторону, что один из державших веревку парней не устоял на ногах и с размаху плюхнулся в зловонную жижу под ногами. Когда жеребец развернулся, вскинув голову, я замер на месте.

Даже налипшие комья грязи и мыльная пена на боках не могли скрыть идеальную геометрию тела животного. Глубокая грудь, созданная для долгого дыхания на галопе, идеальный изгиб шеи, благородный профиль. Я слишком хорошо знал эти линии, безупречную механику движений и поистине королевский постав головы. Я видел их в деле посреди пустоши залитой рассветным солнцем.

Максимилиан.

Конь Жанетт, которого она так ласково называла «хорошим мальчиком», а он в ответ доверчиво тыкался ей в плечо бархатным носом.