Но она даже не смотрела в мою сторону.

Все ее внимание было отдано коню.

Жанетт ослабила подпругу, провела ладонью под ремнем, проверяя не натер ли он кожу, потом начала отшагивать жеребца по кругу, не позволяя ему застыть на месте сразу после бешеного галопа. Максимилиан тяжело дышал, но послушно следовал за ней, тыча бархатным носом в ее плечо. В ответ она успокаивающе гладила его по шее и мягким голосом называла его хорошим мальчиком.

Я понял, что конь для нее значит гораздо больше, чем просто средство для победы надо мной. И еще то, что я впервые вижу ее такой. Нежной.

Это слово казалось почти кощунственным по отношению к женщине, которая методично разбивала мою гордость в пыль, но иного определения я просто не находил. Осознание того, что я наконец-то снова вижу ее настоящей, неодолимо потянуло меня к ней.

Подведя Оникса чуть ближе, я остановился в нескольких шагах. Мой жеребец еще всхрапывал и бил землю копытом, но уже начинал успокаиваться. Жанетт быстро осмотрела его. Именно его, не меня. И только потом подняла глаза на меня.

Я ожидал увидеть на ее лице торжество или насмешку, но там была только напряженная собранность человека, который ждет ответа на незаданный вопрос.

Ко мне вдруг пришло отчетливое понимание, что она ожидает от меня подвоха. Думает, что я начну выкручиваться, объявлю, что гонка была нечестной, или просто рассмеюсь ей в лицо, отказавшись от своих слов. И мне действительно ничего не стоило так поступить. Никто не знал о нашем пари. Мое слово против ее. Власть и влияние титулованного наследника против девушки, у которой нет ничего, кроме железной воли и страсти к лошадям.

Создатель, неужели я так низко пал в ее глазах?

Внутренности скрутило от стыда и горькой досады.

Желая немедленно развеять эти унизительные сомнения, я расправил плечи и шагнул к ней.

– Я проиграл, – сказал я твердо, глядя ей в глаза.

Она едва заметно выдохнула, но напряженность все еще не покидала ее.

– Вы сдержите свое обещание? – голос прозвучал ровно, но я уловил в нем тщательно скрываемую дрожь человека, чья судьба висит на волоске.

– Пари было честным, – ответил я, чувствуя как с каждым словом будто сбрасываю старую, отмершую кожу. – И я не стану оспаривать его исход только потому, что он мне не по нраву. Я сам согласился на ваши условия Жанетт, а значит нести ответственность тоже буду самостоятельно.

Ее ресницы чуть заметно дрогнули.

Несколько секунд она молчала, будто оценивая услышанное, а потом шагнула навстречу и, стянув перчатку, протянула мне руку.

– Благодарю вас, Генри, – тихо сказала она.

Я замер, как громом пораженный. Этот жест был абсолютно немыслимым, нарушающим все правила приличия, но для нее он казался совершенно естественным. В нем была сила и признание того, что перед ней не капризный аристократ, а человек, которого она может назвать равным себе.

Я с усилием поднял руку и осторожно сжал ее ладонь.

От этого простого прикосновения меня бросило в жар. Ее кожа была прохладной и чуть влажной, у основания пальцев ощущались твердые мозоли от поводьев. В этом жесте не было ни капли изнеженности, свойственной салонным куклам, в нем чувствовалась сила и уверенность живой, настоящей женщины.

Меня накрыло щемящим, болезненным осознанием, насколько сильно я хочу держать ее руку в своей всю оставшуюся жизнь.

– Надеюсь, – сказала Жанетт, не отнимая руки, – однажды вы встретите девушку, которая станет для вас достойной женой.

Слова резали по живому. Я чуть крепче сжал ее пальцы, нарушая все возможные границы дозволенного, в отчаянной попытке хоть ненадолго продлить запретное прикосновение. В этот момент, глядя на ее растрепанные волосы, упрямо сжатые губы и спокойное достоинство, с которым она принимала победу, я отчетливо понимал: вряд ли в этом мире найдется женщина, достойная той, которую я сейчас терял.

– Ради всего святого, Жанетт, объясните, зачем вам это? – глухо выдавил я, силясь достучаться до ее рассудка. – Формально после разрыва помолвки общество обязано будет осудить меня, как бесчестного мерзавца. Но мы оба знаем правду о лицемерии света!

Я невольно подался вперед, заглядывая ей в глаза.

– Благодаря моему титулу и положению все скоро забудут о скандале. А вот для вас это станет катастрофой. Люди станут шептаться: что за изъян скрывает старшая Сент-Клэр, если наследник герцога предпочел отдать целое состояние, лишь бы не вести ее к алтарю? На вас повесят ярлык порченого товара. Вы станете изгоем, и ни один приличный дом больше не пожелает принять вас.

Почувствовав усиливающийся напор, она мягко высвободилась из моей хватки, и в ладони тут же стало пусто и холодно.

– Именно на это я и рассчитываю, – спокойно ответила она. – Мне проще стать порченым товаром, чем оставаться объектом чужой сделки. Неустойка, которую вы выплатите, покроет долги графа и обеспечит будущее Флорианы, и меня отец, надеюсь, наконец оставит в покое. Сытый волкодав не кидается на кости.

Меня ошеломила эта простая математика.

Эта хрупкая девушка добровольно шла на социальное самоубийство, чтобы обрести контроль над собственной жизнью. В то время как я покорно склонил голову перед волей отца, готовясь безропотно принять титул и обязанности герцога, хотя истинной моей страстью всегда было разведение лошадей. На ее фоне я внезапно почувствовал себя трусом.

Жанетт опустила глаза, разглядывая носки своих грязных сапог, и вдруг тихо добавила:

– Я понимаю, что отказ от помолвки дорого обойдется вашей семье, и я бы никогда не стала решать свои проблемы за счет чужих денег, если бы у меня был какой-то другой выбор. Простите меня.

Ее извинения добили меня окончательно.

– Вам не за что извиняться, – отозвался я. – Рокуэллы крепко стоят на ногах, и произошедшее не изменит этого факта.

Понимая, что, возможно, вижу ее в последний раз, я так много хотел ей сказать, но в то же время не должен был произносить ни одного слова из тех, что теснились в груди. Поэтому просто решил пожелать ей удачи.

– Надеюсь, вы получите то, ради чего прошли весь этот путь.

– Надеюсь, – эхом отозвалась она и развернулась к Максимилиану.

Я смотрел на то, как легко она взлетает в седло, как трогает коня. Солнце поднималось все выше, разгоняя туман над пустошью. Наступал новый день, а вместе с ним реальность, от которой уже нельзя было укрыться.

– Прощайте, Генри.

Не дожидаясь ответа, Жанетт направила жеребца по дороге.

Я стоял неподвижно, пока ее фигура не скрылась за поворотом, потом развернулся и пошел в противоположном направлении, давая Ониксу отшагаться. Жеребец уже остыл, дыша спокойно и размеренно, в то время как я сам лишь теперь начал до конца осознавать произошедшее.

Отец придет в ярость. Разрыв выгодного контракта, да еще и с выплатой неустойки – за такой промах герцог обрушит на меня весь свой гнев.

Но, как ни странно, подобная перспектива больше не внушала мне трепета. Внутри зрела холодная решимость. Я намеревался сделать все от меня зависящее, чтобы Жанетт Сент-Клэр обрела так желаемую ею свободу.

Оникс ткнулся мордой мне в плечо, и я машинально похлопал его по шее.

– Завтра мы возвращаемся домой в столицу, дружище, – произнес я, ставя ногу в стремя. – Впереди нас ждут нелегкие времена.

Я направил коня к поместью Ричарда, чтобы как можно скорее велеть Адаму паковать вещи. Впервые я собирался встретиться с отцом не для того, чтобы выслушать очередной приказ, а открыто бросить ему вызов.

Генри

– Ты идиот?!

Рев отца гремел, отражаясь от стен кабинета и украшенного лепниной потолка. Герцог Рокуэлл тяжело оперся ладонями о край массивного деревянного стола, нависая надо мной подобно грозовой туче. От него пахло дорогими гавайскими сигарами, выдержанным коньяком и непоколебимой властью, перед которой трепетали министры и промышленники, но я больше не намерен был ей подчиняться.