Все это случилось из-за меня. Генри согласился на пари только потому, что действительно любил меня.

Водоворот лихорадочных мыслей, захлестнувших мое сознание, внезапно разорвал сердитый клекот забытого чайника. Я вздрогнула, вскочила со стула и, роняя одеяло, бросилась к печи. Едва не обжегши пальцы, сдернула закипевший чайник на каменный поддон.

А затем принялась мерить шагами каморку – три шага до окна и обратно, на большее просто не хватало места.

Ужас холодной волной заструился по спине. Я хладнокровно манипулировала Генри, давила на его уязвимые места, била по самолюбию и заставляла плясать под свою дудку, думая, что наказываю зарвавшегося сноба, а он в это время молча уничтожал свою жизнь ради моей свободы. В прошлой жизни я привыкла к людям, которые говорят одно, а делают другое. К спонсорам, клявшимся в поддержке и пропадающим в первый же трудный сезон. К тренерам, обещавшим честную игру и предающим ради выгоды. Я давно перестала верить словам, признавая только реальные поступки, задокументированные факты и цифры.

И вот они цифры, прямо перед моими глазами. Жесткие, безжалостные, неумолимо бьющие по моему обостренному чувству справедливости.

Мне нужно все исправить. Конечно, я не могла ответить ему взаимностью просто из чувства вины и благодарности, но отныне мой долг перед ним значительно больше стоимости Макса. Моя недавняя решимость помочь нам обоим подняться со дна обрела более конкретные формы. Теперь я знала, что просто обязана если не вернуть ему прежнее благосостояние, то хотя бы помочь обрести достойный образ жизни. Я не позволю ему сгнить в этой грязной дыре!

Перестав метаться по комнате, я решительно вернулась к столу. Налила полную кружку горячего чая, взяла чистый лист и начала писать огрызком карандаша. Сначала медленно, потом все быстрее, по мере того, как хаос в голове постепенно утихал, уступая место холодному расчету и четкому плану действий.

Писать пришлось долго. Когда я закончила, за окном уже стояла глубокая ночь. Но на листе был план, пусть не идеальный, но реальный и рабочий.

Сложив исписанный лист, я убрала его под обложку гроссбуха. Встала, разминая затекшую спину. Одевшись в высохшую рубашку, я скользнула в постель. Невольно вздрогнула: белье хранило отчетливый запах Генри. К собственному удивлению, это не вызвало отторжения или раздражения. Наоборот, в этом аромате обнаружилось странное чувство защищенности и покоя. Тревоги, терзавшие меня, наконец-то улеглись, и я поразительно быстро провалилась в сон.

Я открыла глаза на рассвете. За окном висела мутная серая мгла, часы на стене показывали половину седьмого. Сбросив остатки сна, я быстро собралась, туго перетянула бинтами грудь, набросила тощую куртку, поглубже натянула объемную кепку и снова превратилась в мальчишку Джона.

Когда спустилась в конюшню, Генри был уже там. Он стоял в проходе между денниками и раздавал конюхам указания на сегодняшний день. Когда я вошла, все взгляды обратились ко мне. Работники смотрели с откровенным любопытством, разглядывая щуплого паренька, которому хозяин по какой-то причине уступил свою комнату. Взгляд Генри же был острым, оценивающим, словно он хотел убедиться, что со мной все в порядке, но тут же спохватился и отвел глаза.

Когда конюхи разошлись по своим делам, я приблизилась.

– Генр… – я резко осеклась, сообразив, что при посторонних не должна обращаться к нему по имени. Я чуть откашлялась, добавляя голосу хрипотцы и почтительности: – Сэр, можно вас на пару слов?

Жанетт

Генри коротко кивнул и махнул рукой в сторону амуничника. Когда мы вошли, я плотно закрыла за собой дверь, отсекая любопытные взгляды работников, и невольно поежилась от холода, пробирающегося под тонкую куртку. В комнате было немногим теплее основного помещения.

Мой взгляд скользнул по узкой лавке в углу, на которой лежала небрежно скомканная лошадиная попона. Неприятная мысль кольнула в груди: Генри провел ночь в этом неотапливаемом закутке, пока я отсыпалась в его постели, согретая жаром печи. Невыносимый упрямец.

Генри стоял напротив, скрестив руки на груди. На щеках у него темнела утренняя щетина, под глазами залегли тени – он явно спал не так спокойно, как я.

– О чем вы хотели поговорить?

Я не стала ходить вокруг да около, экономя нам время.

– Я видела вашу расходную книгу, – проговорила я твердо, глядя ему в глаза.

Генри замер. Его плечи чуть приподнялись, словно в ожидании удара.

– Вы не должны были этого делать. Это вас не касается, – холодно проговорил он.

– Не должна была, – согласилась я. – Но, что сделано, то сделано. Я знаю, что вы заплатили неустойку из своих сбережений, а компенсация из казны так и не пришла.

Генри отвернулся, разглядывая ряд начищенных уздечек, висящих на стене так, будто в жизни не видел ничего интереснее.

– Это внутренние дела моей семьи, мисс Сент-Клэр. Не вмешивайтесь в них!

– Не вмешиваться? – я шагнула к нему. – Вы разрушили дело своей жизни, чтобы вытащить меня из брака, которого я не хотела. Переехали в трущобы. Сами взялись за вилы, потому что вам нечем платить работникам. Это все случилось из-за меня, и вы говорите, что я не должна вмешиваться?!

Он резко повернулся ко мне.

– Я сделал это не ради благодарности, а потому что сам так решил. Я хотел, чтобы вы были свободны. И все, точка!

Мы почти уже кричали друг на друга, но я пришла сюда не для того, чтобы ругаться с ним, а потому постаралась смягчить голос.

– А я и не собираюсь читать вам благодарственную оду или рыдать у вас на плече, – хмыкнула я. – Я предпочитаю действовать, а не болтать.

Генри растерянно моргнул, сбитый с толку резкой переменой тона.

Я достала из-за пазухи сложенный вчетверо лист, исписанный до краев мелким почерком, и протянула ему.

– Что это?

– План, как нам обоим перестать тонуть.

Генри развернул лист, нахмурился, вчитываясь в мои записи при скудном утреннем свете, падающем из маленького окошка.

– Отруби, жмых, свекольный жом… – Он поднял на меня изумленный взгляд. – Вы предлагаете кормить лошадей помоями?

– Я предлагаю кормить их правильно составленной, сбалансированной смесью, которая стоит в пять раз дешевле зерна, – отрезала я. – Овес хорош, но не незаменим. Лошадям нужна энергия, белок и клетчатка, а не громкое имя поставщика.

Он вскинул брови, но промолчал, продолжив читать.

– А это что? Навоз?

– У вас есть проблема с вывозом отходов, а у любого фермера или владельца оранжереи всегда есть нехватка удобрений. У них слюнки потекут, если они смогут получить его бесплатно на условиях самовывоза. Вы избавитесь от лишней работы и освободите место.

Генри недоверчиво переводил взгляд то на лист, то на меня.

– Откуда вы все это знаете? – тихо спросил он.

– Оттуда же, откуда знаю, как держаться в седле, – коротко ответила я, не собираясь вдаваться в подробности, которых он все равно не поймет.

Он медленно кивнул.

– Хорошо, допустим, с кормами и навозом мы разобрались. Но, чтобы держаться на плаву, нам нужно зарабатывать. У меня больше нет жокеев, чтобы участвовать в скачках.

– Значит, поедем мы с вами, – спокойно ответила я.

Лицо Генри мгновенно окаменело.

– Нет.

– Генри…

– Нет, – повторил он тверже, сворачивая исписанный лист и убирая его во внутренний карман куртки, в его голосе ясно прорезался властный тон. – Вы не понимаете, о чем говорите. Сезон классических, цивилизованных скачек уже закрыт. В ближайшие месяцы единственное место, где можно взять реальные призовые – зимний стипль-чез. А это вам не увеселительная прогулка по ровному кругу. Это опасно и грязно. Скользкая, подернутая инеем земля, канавы с ледяной водой, препятствия в человеческий рост. На дистанции одновременно скачет два десятка лошадей, и в этой толчее случаются вещи похуже, чем просто случайные падения. Участники нарочно подрезают друг друга, сбивают с ритма хлыстами, намеренно устраивают заторы у барьеров. Я не позволю вам свернуть себе шею ради моих финансов.