У дверей моей спальни мы остановились. Пламя свечи, которую он держал в руках, жестко очерчивало его скулы, удлиняло тени от ресниц.

– Жанетт.

– Да? – вышло слегка придушенно.

Он наклонился. Я замерла.

Теплые губы коснулись моего виска у самой кромки волос, легко, почти невесомо. На мгновение я почувствовала его дыхание на своей коже, и от этого ощущения закружилась голова.

– Спокойной ночи, миссис Рокуэлл, – тихо сказал он. Отстранился и передал мне свечу.

А потом ушел ровным шагом, не оборачиваясь. В конце коридора щелкнул замок.

Я стояла у дверей спальни с подрагивающим огоньком в руке и не могла разобраться в себе. Безусловно, я испытала облегчение. Он вновь поступил благородно, как настоящий джентльмен: ни словом не обмолвился о своих правах, не попытался надавить на меня. Он сделал все правильно, в соответствии с нашим соглашением.

Тогда откуда взялось досадливое покалывание в груди, будто я только что настроилась на прыжок через барьер, а его вдруг взяли и унесли с трассы?

Отогнав непрошенные мысли, я вошла в спальню.

***

Дни после свадьбы потекли легко и безмятежно.

Впервые за долгие месяцы нам не нужно было беспокоиться об аренде, счетах и герцогских ультиматумах. Лошади стояли в просторных денниках Ричарда, за ними ходили его и наши конюхи, а я каждое утро заглядывала к Максимилиану и самостоятельно чистила его не потому, что рук не хватало, а потому что любила это дело и скучала по жеребцу. Для того, чтобы наработать репутацию, мы взялись объезжать двух соседских трехлеток. А по вечерам у камина в малой гостиной расстилали чертежи будущих конюшен на наших землях у Южного тракта.

— Денники по обе стороны прохода, окна на юго-восток, — Генри водил карандашом по листу. — Здесь — лазарет с отдельным входом. Тут левада для молодняка…

— Проход нужно сделать на два фута шире. Вы не представляете, как удобно тогда будет в нем разъезжаться с тачкой.

— Я не представляю? Да я с этой тачкой прожил дольше, чем с вами, миссис Рокуэлл.

Мы препирались над каждой линией, и это были самые счастливые споры в моей жизни. Стройка уже началась: на пустоши у тракта копали колодец, возили камень, и Генри дважды в неделю мотался туда верхом, возвращаясь заляпанный глиной по брови и с улыбкой до ушей.

Письмо доставили в четверг вечером, как раз, когда мы обсуждали, какого размера делать сеновал.

Курьер был незнакомый, в добротной ливрее и с наглым взглядом. Он вручил конверт «лорду Генри Рокуэллу лично» и отбыл, не дожидаясь ответа.

Я моментально узнала печать. Сент-Клэр. Послание от отца.

Генри читал молча. Я видела, как каменеет его лицо, и забытый уже холод вновь пополз между лопаток.

– Что там? – не выдержала я.

Он опустил лист и посмотрел на меня.

— Ваш отец извещает нас, — голос был чересчур ровный, — что никаких земель я не получу. Брак, заключенный тайно, без согласия и благословения семьи, он объявляет незаконным и намерен оспорить через суд и церковные власти. А заодно... — желваки дрогнули, — заодно он обвиняет меня в похищении его дочери. Со всеми вытекающими для похитителя последствиями.

Жанетт

Письмо лежало на столе поверх чертежей, придавив угол будущего сеновала. Обыкновенный лист, исписанный сухими строками, а у меня стыли пальцы, будто от него тянуло сквозняком.

– Похищение, – произнесла я севшим голосом. – Генри, тут ведь речь уже не об оскорблении семьи, это подсудное дело.

Женщина, сбежавшая из дома, здесь считалась имуществом, покинувшим владельца. А мужчина рядом с ней – вором. Кому поверит суд: графу, оскорбленному отцу, за которым маячит тень герцога, или паре, обвенчавшейся в деревенской церкви без родительского благословения?

Я ждала, что письмо полетит в камин. За месяцы бок о бок я изучила гнев Генри во всех проявлениях.

Вместо этого он еще раз внимательно перечитал письмо и спокойно отложил его в сторону. Из-под загара коневода с окраины проступил прежний лорд Рокуэлл, которого с детства натаскивали на интриги и войну за наследство.

– Он блефует.

– Откуда такая уверенность?

– Обвинение в похищении – пустая угроза, – произнес он с ледяным спокойствием. –Вам двадцать три года, Жанетт. По закону вы совершеннолетняя женщина и не нуждаетесь в чьем-либо благословении или разрешении опекуна для вступления в брак. Венчание состоялось, бумаги подписаны, свидетели есть. Ни один церковный или светский суд не примет этот иск к рассмотрению.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как разжимаются невидимые тиски на горле.

– Значит, он не сможет нас развести?

– Не сможет. А что касается земель. – Он потер переносицу, и по его лицу прошла тень. – Жанетт, мне придется сказать вам вещь, которая, вероятно, будет вам неприятна, и за которую мне до сих пор стыдно. Но вы должны об этом знать, так как в ней – ключ.

Я села напротив. Он помолчал, собираясь, потом заговорил:

– Год назад, когда отец объявил мне о помолвке, я решил, что речь идет о Флориане. И обрадовался, считая, что жена мне нужна лишь для украшения гостиной. – Желваки на его скулах напряглись. – Таким я был тогда, и не стану делать вид, что подобного не случалось.

– Я знаю, каким вы были, Генри, – тихо сказала я. – Сейчас это уже не имеет значения.

Он коротко взглянул на меня и продолжил:

– Но отец тогда меня поправил. И его слова важны. Он сказал, что земли у Южного тракта записаны в приданое от первой жены графа и принадлежат именно вам, Жанетт. И добавил: Сент-Клэр никогда не уступит эти земли просто так – и не отдаст их иначе, чем через брак старшей дочери. Понимаете? Мой отец, готовясь к сделке, изучил бумаги вашей матери еще тогда. Если бы существовала хоть щель – дарение, продажа, переуступка, – герцог выкупил бы эти земли у вашего вечно нуждающегося отца напрямую и не городил бы огород с помолвкой.

Генри подался вперед и постучал пальцем по письму.

– А теперь смотрите, что делает граф. Он не подает в суд – он извещает, что намерен подать. Он не оспаривает брак – он объявляет, что оспорит. Это не ультиматум, Жанетт, а пугало в поле. Он тянет время и берет нас на испуг, надеясь, что мы дрогнем и побежим договариваться, а он выторгует себе еще немного отступных. Блеф, но опасный, потому что мы не знаем в точности, что написано в бумагах вашей матери. И он рассчитывает на то, что не узнаем.

– Значит, нужно узнать.

Он кивнул.

– Брачные контракты такого уровня регистрируются. Оригиналы хранятся в архивах Канцелярского суда. Нам нужно вернуться в Лондон.

***

Простых смертных к архивным хранилищам Канцелярского суда не подпускали, но у нас был Ричард.

Маркиз Данбар, вырядившийся по такому случаю с особой столичной тщательностью, провел нас сквозь строй клерков, как ледокол сквозь весенний лед. Он ронял имена, титулы и небрежные упоминания о «деле, в котором заинтересованы уважаемые люди», расписался в трех журналах, очаровал старшего архивариуса и добыл нам пропуск в хранилища, а сам остался в приемной – «отвлекать церберов и пить их отвратительный чай, я жертвую собой, цените».

Залы уходили вглубь здания одной бесконечной анфиладой. Пахло вековой пылью и мышами.

– Регистрационные книги по графствам, – Генри уверенно свернул в нужный проход, скользя взглядом по корешкам. – Год бракосочетания ваших родителей?

Я назвала. И следующие несколько часов открывала для себя нового Генри Рокуэлла.

В этом царстве крючкотворства он чувствовал себя как рыба в воде. Fee tail, remainder, jointure, trustees of the settlement – для меня звучали, как заклинания на мертвом языке. Генри пролистывал эти страницы, как расписание дилижансов.

– Чему вы удивляетесь? – хмыкнул он, поймав мой взгляд поверх стопки томов. – Меня с шести лет мучили латинскими глаголами и прецедентным правом. Наконец хоть какая-то польза от моего образования... Так. Не тот год. Дайте следующий том.