Отложив скребницу, я взяла жесткую щетку. Короткими, сильными и резкими взмахами по росту шерсти я принялась выбивать поднятую на поверхность грязь. Вжик, вжик. Ритмичный звук успокаивал, выметая из головы остатки утреннего светского яда. Под толстым слоем серой пыли постепенно проступал истинный цвет его шкуры — глубокий, красновато-каштановый, с золотым отливом, который мерцал даже в скупом полумраке денника.

— Хорошо, — тихо похвалила я, отряхивая руки и любуясь проделанной работой. — А теперь давай поработаем.

Я достала из кармана длинную, сочную морковь. Максимилиан потянулся к ней, но я плавно отвела руку назад, к его плечу.

— Тянись, тянись, — скомандовала я.

Жеребец послушно изогнул шею, следуя за лакомством. Его мышцы напряглись. Эти «морковные растяжки» были не просто трюком. После долгих месяцев стояния в тесном деннике его спина и шея задеревенели. Динамическая растяжка заставляла его активно сокращать мышцы, возвращая гибкость позвоночнику и прокачивая мышечный корсет.

Я отвела руку еще дальше, к его маклоку, заставляя Максимилиана согнуться почти пополам. Он с хрустом откусил кусок моркови, шумно выдохнув. Затем мы повторили упражнение в другую сторону, а после — я опустила руку между его передних ног, заставляя жеребца округлить спину и подтянуть живот.

Пока он тянулся, я поймала себя на мысли, что мы с ним сейчас очень похожи. Еще полтора месяца назад моя собственная спина не могла удерживать вертикальное положение без жесткой поддержки корсета, а мышцы дрожали от малейшего усилия. Мы оба восстанавливались из руин. Я качала пресс и спину утренними прогулками и чисткой денников, а он заново учился владеть своим огромным телом через растяжки.

— Умница, — я скормила ему остаток моркови и ласково потрепала по теплой, чистой шее. — Знаешь что? Мне кажется, мы засиделись в четырех стенах. Завтра утром, пока наши аристократы будут досматривать десятые сны, мы с тобой пойдем гулять. Обещаю.

***

Следующее утро выдалось прохладным и пасмурным. Конюх Саймон еще спал на сеновале, и двор конюшни был абсолютно пуст. Идеальные условия. Выводить застоявшегося, полного агрессии жеребца из денника впервые за полгода — это всегда риск, и зрители здесь были ни к чему.

Я надела на Максимилиана прочный кожаный недоуздок и пристегнула длинную корду. Сердце привычно, ровно застучало в ритме рабочего пульса. Никакого страха, только абсолютная концентрация. Лошади феноменально считывают эмоции. Если я покажу хоть каплю неуверенности, его животная паника и природный инстинкт бегства тут же возьмут верх.

— Пошли, мальчик. Аккуратно.

Я щелкнула языком и толкнула дверь.

Максимилиан шагнул через порог, и его тут же накрыло. Простор двора, резкий порыв ветра, крик какой-то птицы вдали — после месяцев заточения сенсорный перегруз ударил по его нервной системе. Жеребец оглушительно заржал, его глаза дико выкатились, обнажив белки. Он резко вскинул голову и рванул вперед, пытаясь вырваться на свободу.

Корда натянулась, обжигая мне ладони даже через плотные перчатки.

В прошлой жизни я бы просто уперлась ногами в землю и силой осадила его. Но в этом теле мне не хватало веса и физической мощи. Удержать полутонную, бьющуюся в панике машину на одной лишь силе рук было невозможно, он бы просто протащил меня по гравию.

Поэтому я использовала физику.

Вместо того чтобы тянуть на себя, я резко шагнула в сторону, смещая центр тяжести, и одновременно пустила по корде резкую, хлесткую волну. Импульс ударил Максимилиана по недоуздку ровно в тот момент, когда он оторвал передние ноги от земли для свечки. Баланс жеребца нарушился. Ему пришлось прервать прыжок и тяжело опуститься на землю, чтобы не упасть.

— Стоять! — жестко осадила я низким, грудным голосом. Не истеричным криком, а твердым тоном абсолютной уверенности.

Максимилиан замер, тяжело дыша. Его бока ходили ходуном, ноздри раздувались, ловя запахи двора. Он посмотрел на меня сверху вниз, ожидая резкого рывка или удара — того, к чему он привык в прошлом.

Но я просто стояла. Прямая, абсолютно спокойная и неподвижная. Я не натягивала корду, не пыталась его наказать, а просто обозначала границы.

Прошло несколько секунд. Жеребец фыркнул. Затем еще раз. Наконец, он чуть опустил голову и сделал крошечный шаг ко мне, уступая моему спокойствию.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как дрожат от напряжения мышцы спины. Мы справились. Я не сломала его, а он не сломал меня.

— Хороший мальчик, — тихо сказала я, осторожно подходя к нему и поглаживая по взмыленной шее. — Очень хороший. А теперь пойдем, разомнем ноги. Нам с тобой предстоит еще очень много работы, прежде чем мы сможем помчаться вместе по полям и ощутить настоящий запах свободы.

Жанетт

Прошло почти три недели. Все это время лорд Рокуэлл и маркиз Данбар наведывались в поместье Сент-Клэров с завидной регулярностью.

Для Генри эти визиты явно становились всё более муторным испытанием. Он переступал порог нашего дома с лицом человека, вынужденного отбывать тяжелую повинность. Его раздражало всё, но больше всего — тот факт, что его гениальный план откровенно трещал по швам. Вместо того чтобы впадать в истерики, ронять слезы от его колкостей или в ужасе умолять отца о расторжении контракта, я выбрала тактику глухой обороны.

Я вела себя максимально сдержанно. За общим столом была подчеркнуто вежлива, а в остальное время предпочитала вести неспешные, полные иронии беседы с Ричардом Данбаром. Своего высокородного жениха я почти полностью игнорировала, скользя по нему таким же пустым взглядом, каким смотрят на не слишком удачно вписавшийся предмет интерьера. И это откровенное пренебрежение бесило высокородного аристократа.

В тот день небо над поместьем Сент-Клэр прорвалось беспросветным ливнем ровно в тот момент, когда экипаж лорда Данбара остановился у нашего парадного крыльца. Темно-серые тучи заволокли горизонт, мгновенно превратив яркий полдень в промозглые сумерки. Планируемая лодочная прогулка по озеру, на которую так рассчитывала мачеха, была безнадежно испорчена. Нам не оставалось ничего иного, кроме как запереться в малой гостиной под монотонный шум дождя и треск разгорающихся в камине поленьев.

Флориана, чье прогулочное платье из голубого муслина оказалось совершенно не у дел, сидела у окна и капризно вздыхала, то и дело тоскливо поглядывая на стекающие по стеклу капли. Генри, запертый ливнем в четырех стенах провинциального дома, с трудом скрывал раздражение. Его губы были плотно сжаты, а взгляд, которым он скользил по выцветшим обоям, красноречиво выдавал скуку и нетерпение от того, что он снова теряет здесь время.

Граф предложил партию в карты.

Мы расположились за круглым ломберным столиком, покрытым потертым зеленым сукном. Решено было играть в брэг — старинную, довольно безжалостную карточную игру, которая по своей сути являлась прародительницей покера. Здесь все строилось не столько на слепой удаче и сборе комбинаций, сколько на жестких торгах, умении вовремя повышать ставки, искусно блефовать и читать противника.

Правила, иерархия мастей и старшинство комбинаций всплыли в моей голове сами собой, услужливо подброшенные остаточной памятью прежней Жанетт. В качестве банка граф выставил на центр стола деревянную шкатулку с перламутровыми фишками, эквивалентными символическим монетам, и раздал стартовый капитал.

Первые полчаса прошли предсказуемо. Флориана играла хаотично, руководствуясь исключительно эмоциями. Она звонко смеялась и поспешно пододвигала фишки к центру, когда ей приходила сильная рука, и разочарованно морщила носик, сбрасывая плохие карты. Читать ее было так же легко, как детскую книгу с картинками, и ее стеклянный капитал таял с катастрофической скоростью. Генри играл вальяжно, с легкой, снисходительной полуулыбкой уверенного в себе хищника. Он безжалостно забирал банк у моей сестры, изредка обмениваясь ленивыми, чуть насмешливыми выпадами с Ричардом, который вел игру куда более ровно и расчетливо.