Лишь одно поместье в округе я намеренно обошел стороной — Сент-Клэр.

Сама мысль искать там была абсурдной. Старый граф был по уши в долгах, в его конюшнях обитали лишь дешевые рабочие клячи для вспашки полей. А что до женщин... Я нервно усмехнулся, направляя уставшего Оникса на новую дорогу. Флориана упала бы в обморок от одного запаха лошадиного пота, а Жанетт... Эта засушенная, облаченная в унылые наряды моль, которая передвигается так, словно проглотила аршин. Нет, в доме Сент-Клэров точно не было места ни страсти, ни скорости, ни жажде свободы.

Солнце клонилось к закату, когда я наконец вернулся в земли Данбара. Вечерняя сырость пробиралась под дорогое сукно, влажный ветер холодил лицо. Я не ел уже сутки, а в прошлую ночь не сомкнул глаз из-за того проклятого проигрыша в карты. Мои мышцы, привыкшие к комфорту, сейчас болезненно ныли от многих часов непрерывной езды, а в висках пульсировала тупая, вязкая боль.

Но физическое истощение было ничто по сравнению с разъедающим чувством поражения. Я — человек, чьи ресурсы и связи могли открыть любые двери в столице, оказался бессилен в этой грязи.

Когда я вошел в ярко освещенный холл поместья Ричарда, часы пробили восемь.

Двери малой гостиной были приоткрыты. Услышав мои шаги, Данбар вышел навстречу. В руке он держал бокал с бренди. Улыбка на его лице быстро сменилась выражением искреннего недоумения, когда он окинул меня взглядом.

— Боже милостивый, Генри, — Ричард нахмурился, подходя ближе. — Ты выглядишь так, будто тебя протащили на аркане через всё графство. Что за дела заставили тебя так загонять себя?

Я стиснул зубы. Открыть ему правду? Сказать, что будущий герцог Рокуэлл весь день как одержимый гонялся за тенью девицы, нарушающей все мыслимые правила приличия? Чтобы он снова с ироничной усмешкой напомнил мне о моих же словах про «глупую и удобную жену»?

— Всё в порядке, Ричард, — мой голос прозвучал хрипло и резче, чем я планировал. Я стянул грязные перчатки и бросил их на столик. — Просто долгая поездка. Местные дороги отвратительны, а торговцы некомпетентны.

— Генри... — Данбар испытующе посмотрел мне в глаза, явно не поверив ни единому слову. — Если у тебя какие-то проблемы, ты знаешь, что можешь...

— Я сказал, всё в порядке! — огрызнулся я, обрывая его на полуслове. Усилием воли я заставил себя выпрямить ноющую спину и холодно кивнул. — Я устал. Прикажи подать мне ужин в комнату. Спокойной ночи.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и направился к лестнице, чувствуя спиной внимательный взгляд друга.

В спальне я тяжело рухнул в кресло, позволив камердинеру стащить с меня перепачканные глиной сапоги. Тело гудело, каждая мышца молила о пощаде. Голова раскалывалась от боли. Вскоре лакей принес поднос с горячим ужином, густые ароматы которого в любой другой день пробудили бы зверский аппетит. Но сейчас от одного вида обильной еды меня замутило. Сил не было даже на то, чтобы поднять вилку. Я заставил себя сделать лишь пару глотков вина, раздраженно отодвинул тарелку с нетронутым мясом и откинулся в кресле.

Я посмотрел на слугу , который с явной тревогой косился на остывающий ужин и собирался погасить свет.

— Адам, — тихо, но абсолютно непререкаемо произнес я. — Разбудишь меня за час до рассвета. Скажи конюху, чтобы приготовил Оникса.

Камердинер замер, так и не дотянувшись до канделябра.

— Но ваша светлость... — робко начал он, не в силах скрыть беспокойства. — Вы совершенно измотаны. И даже не притронулись к еде. Вам необходим полноценный отдых, иначе вы просто сляжете с лихорадкой...

Глухое бешенство, копившееся весь этот бесконечный день, мгновенно вырвалось наружу. Какое право этот прислужник имеет читать мне нотации?

— Ты смеешь со мной спорить? — ледяным тоном, от которого Адам инстинктивно вжал голову в плечи, процедил я. — Твоя работа — выполнять приказы, а не рассуждать о моем самочувствии. Делай, что сказано, и проваливай!

Слуга побледнел, торопливо поклонился и бесшумно растворился за дверью.

Стоило тихо щелкнуть замку, как вспышка слепого гнева тут же погасла, оставив после себя лишь горький, тошнотворный осадок. Я со стоном потер пульсирующие виски. Пожилой Адам искренне беспокоился обо мне. Он был совершенно не виноват в том, что мои поиски зашли в тупик, и уж точно не заслуживал того, чтобы я срывал на нем свое раздражение. Я вел себя не как хладнокровный лорд, а как измотанный, вспыльчивый самодур. Из-за одной лишь утренней загадки и кучки некомпетентных местных барышников я позволил себе потерять лицо. Это всего лишь досадная заминка.

В наступившей тишине, сквозь гул крови в ушах, я запрокинул голову на спинку кресла, закрыл глаза и снова увидел ее. Взлет над оврагом. Ослепительно свободный полет. Рассыпавшиеся по спине каштановые волосы и звенящий в холодном воздухе счастливый смех.

Завтра. Завтра я снова буду у той просеки.

Ричард

Я сидел за утренним кофе в залитой солнцем столовой и молча наблюдал за другом. Если бы кто-то из столичного света увидел сейчас будущего герцога Рокуэлла, он бы едва его узнал.

Генри сидел напротив, слегка ссутулившись, и сверлил воспаленным взглядом чашку с давно остывшим чаем. Под глазами у него залегли глубокие тени, лицо осунулось, а на безупречно начищенных сапогах снова виднелись засохшие брызги серой глины. Каждое утро он уезжал еще до рассвета, одержимый какой-то лишь ему одному ведомой целью. Этот безумный ритм оказался не под силу даже его великолепному Ониксу. Заметив признаки усталости жеребца, Генри велел оставить его в покое на несколько дней и теперь брал крепких гунтеров из моих конюшен.

К лошадям он относился с привычным трепетом, а вот себя совершенно не жалел. После каждой такой вылазки он возвращался мрачнее тучи, едва держась на ногах от усталости, и молча запирался у себя в комнате. Вот и сейчас он присутствовал за столом лишь физически, а мыслями явно пребывая где-то бесконечно далеко.

Мне не нужно было обладать даром ясновидения, чтобы сделать очевидный вывод: гордость Генри была сломлена. Блестящий светский лев наконец-то осознал масштаб бедствия, в которое его загнал брачный контракт. Он отчаялся вырваться из капкана и теперь, по всей видимости, вымещал свою бессильную ярость в утренних скачках, истощая себя, лишь бы не думать о невыносимом будущем.

— Генри, — я негромко поставил чашку на блюдце, нарушая гнетущую тишину. — Погода сегодня изумительная. Может, съездим к старым развалинам аббатства? Или сыграем партию на бильярде? У меня есть отличный французский коньяк.

Он даже не изменил позы. Лишь медленно, словно это требовало колоссальных усилий, перевел на меня мутный взгляд.

— Нет, Ричард. Благодарю, — его голос прозвучал глухо и бесцветно. — У меня совершенно нет настроения для развлечений. Оставь меня в покое.

Я сочувственно вздохнул, но отступать не собирался. Жалость жалостью, но законы нашего круга еще никто не отменял.

— Отлично. Нет настроения для бильярда — пусть так, — ровно произнес я. — Но твое подавленное состояние не отменяет правил приличия. Ты не был в поместье Сент-Клэров уже целую неделю.

Генри поморщился, словно от внезапной зубной боли, и раздраженно откинулся на спинку стула.

— У меня нет ни малейшего желания выслушивать пустое щебетание младшей сестры и смотреть на кислую мину старшей, — процедил он сквозь зубы.

— Я всё понимаю, — мягко, но непреклонно возразил я. — Но твое отсутствие уже граничит с откровенным оскорблением. Вчера в городе я столкнулся со старым графом, он не спросил напрямую, но его взгляд был достаточно красноречив. Если ты продолжишь отсиживаться здесь в позе мученика, поползут грязные слухи, которые в первую очередь ударят по твоей репутации.

Мои слова попали точно в цель. С самого детства в наследника герцога безжалостно вдалбливали одну непреложную истину: долг и репутация рода всегда стоят выше любых личных переживаний. Усталость, отвращение, отсутствие настроения — всё это должно беспрекословно отступать на второй план перед жесткими требованиями светских приличий.