Я упал на подушки и болезненно поморщился, отворачиваясь к стене. Перед глазами все еще стояло ее сосредоточенное лицо, а в ушах звучал грудной голос: «Дыши, Генри».

– Намекаешь на то, что она оказалась благороднее меня? – с горечью произнес я.

– Ты сам это сказал, – негромко отозвался Ричард.

Я издал сдавленный стон и плотнее вжался в подушки, мечтая провалиться сквозь землю.

– Но знаешь, это даже хорошо, – медленно добавил Ричард после долгой паузы, его взгляд невидяще уперся в противоположную стену. – Тебе повезло влюбиться в женщину, которая не станет играть твоими чувствами. В отличие от тех, кто готов разрушить всё на своем пути ради собственных целей и капризов, Жанетт предельно честна. Какие бы чувства она к тебе ни питала, тебе не придется гадать об их истинной природе. Если бы она по-настоящему тебя ненавидела, то не стала бы проявлять благородства. И это обстоятельство дает тебе крохотный шанс, на то, что для тебя еще не всё потеряно. Если ты, конечно, найдешь в себе силы признать ошибки и попытаешься всё начать сначала.

Слово «шанс» резануло слух.

Оно подразумевало уязвимость. Необходимость склонить перед ней голову, признать свое поражение и униженно ждать, снизойдет ли она до прощения. А с ее острым языком и ледяной выдержкой это прощение могло стоить мне остатков гордости. Для человека, который всю жизнь получал желаемое по праву рождения, сама мысль о роли жалкого просителя была невыносима.

И тут разум ухватился за внезапное осознание: я не чужой ей человек, и мне не нужно начинать с нуля.

Контракт. Да, он еще не подписан, финальные бумаги наши отцы заверят только осенью. Но предварительная договоренность уже есть. И старый граф весьма рассчитывает на этот союз. По сути, мы уже обручены.

Отчаяние, давившее на грудь, начало отступать, сменяясь привычной уверенность. Зачем мне выпрашивать какие-то шансы, если у меня уже есть неоспоримое преимущество?

– Начать всё сначала? – я криво усмехнулся, глядя на Ричарда. – Звучит так, будто ты мне предлагаешь добиваться ее расположения. Но мне не нужны какие-то непредсказуемые шансы, Ричард. Мы почти обручены. Через полтора месяца наши отцы подпишут контракт, и эта сделка состоится. Я ее законный жених.

Ричард нахмурился, явно не понимая, к чему я веду.

– И что с того, Генри?

– То, что мне не нужно вымаливать у нее право находиться рядом, – упрямо ответил я, чувствуя, что убеждаю не столько друга, сколько самого себя. – У меня уже есть все права на ее время и общество. Мне просто нужно сменить тактику. Я покажу ей свою благосклонность, и она быстро поймет, что ей больше незачем со мной воевать. Она станет моей женой, Ричард. И я добьюсь своего, не опускаясь до ничтожной роли кающегося дурака.

Брови Ричарда поползли вверх. Он несколько секунд потрясенно смотрел на меня, потом вздохнул и качнул головой.

– Похоже, ты не понял ни единого слова из того, что я тебе только что говорил, Генри, – тихо произнес он, одним глотком допивая остатки коньяка. – Но дело твое. Спокойной ночи.

Он поставил бокал на тумбочку и поднялся из кресла.

Жанетт

— Ты рехнулась! Больше я ничем не могу объяснить твое абсолютно дикое, необузданное поведение!

Голос мачехи, обычно сладкий и текучий словно патока, сейчас звенел от возмущения, то и дело срываясь на визгливые ноты. Графиня металась из угла в угол, меряя шагами кабинет отца в совершенно не аристократической манере. На ходу она нервно обмахивалась кружевным веером, будто ей не хватало воздуха.

Я стояла посреди комнаты в той самой темно-зеленой амазонке, подол которой отяжелел от засохшей грязи после скачки и спуска в овраг.

— Позор! Неслыханный скандал! – продолжала голосить мачеха, театрально хватаясь за сердце, – Перед всем столичным светом! В мужском седле, расставив ноги, будто варварка неотесанная. Разве этому я тебя учила?

Сделав глубокий вдох, она наконец остановилась и сокрушенно покачала головой, глядя на меня с притворным сочувствием.

– Мы всегда старались уберечь тебя от неприятностей. Памятуя о твоем слабом здоровье, я наставляла тебя быть скромной и тихой, чтобы не вызывать насмешек в обществе. А теперь? Что скажут люди? Бедняжка Флориана, наш невинный ангел с безупречными манерами, чуть сквозь землю не провалилась от стыда за такую сестру! Она так старалась сгладить твою дикость перед столичными гостями… Лорд Рокуэлл, должно быть, в неописуемом шоке от мысли, что ему придется назвать тебя своей женой. Право слово, после сегодняшнего инцидента для нас всех было бы истинным благословением, если бы его светлость обратил свое внимание на Флориану. Уж из нее вышла бы куда более добропорядочная и покорная супруга!

«Вы даже себе не представляете насколько правы, мадам», – мысленно хмыкнула я. Надменный столичный сноб и пустая светская кукла безусловно составили бы идеальную пару. Очень жаль, что отцовский контракт не подразумевает подобной рокировки.

Вслух же я произнесла совершенно иное.

– Тихая Жанетт умерла, мадам, – мой голос прозвучал ровно и холодно, заставив графиню запнуться на полуслове. – И она не воскреснет.

Я расправила плечи, глядя на нее сверху вниз.

– Я больше не собираюсь сутулиться и носить унылое выцветшее тряпье, чтобы блистательная Флориана еще выигрышнее смотрелась на моем фоне. Так что, можете перестать ломать комедию, изображая заботливую мать.

Лицо мачехи побелело как полотно. Она стояла, судорожно хватая воздух, словно выброшенная на берег крупная рыба. Ее взгляд лихорадочно метнулся в сторону до тех пор молчавшего отца в поисках защиты.

Граф, сидящий в своем кожаном кресле, медленно отложил перьевую ручку.

– Оставь нас, – сухо бросил он жене, не сводя с меня тяжелого, оценивающего взгляда.

Графиня, оскорбленно поджав губы, выскользнула за дверь, оставив после себя лишь шлейф тяжелых цветочных духов. В кабинете повисла гнетущая тишина. Отец сцепил пальцы в замок и откинулся на спинку кресла. Его глаза смотрели на меня без возмущения или гнева, в них был лишь холодный, практичный расчет. Было похоже, что он только сейчас понял, что хрупкая, болезненная гусеница переродилась во что-то зубастое и потенциально опасное.

– Сядь, – приказал он.

– Я постою.

Его челюсти сжались, но он не стал настаивать.

– Ты думаешь, что невероятно умна, Жанетт, – заговорил отец низким, размеренным тоном, от которого по спине пополз неприятный холодок. – Думаешь, что твои дерзкие выходки и эпатаж заставят Генри Рокуэлла разорвать помолвку, а меня — смириться с твоим нежеланием выходить за него замуж?

— Я просто не хочу связывать свою жизнь с человеком, которого презираю, — твердо ответила я, делая последнюю попытку воззвать к остаткам его родительских чувств. — Этот брак — фарс. Мы ненавидим друг друга.

— Презираешь? Ненавидишь? — он покачал головой, словно разговаривал с неразумным ребенком. — Кого, черт возьми, волнуют твои чувства? Ты думаешь, твоя мать выходила за меня по большой любви? Это жизнь, Жанетт, а не дешевый бульварный роман. Все так живут.

Он подался вперед, тяжело опираясь ладонями о столешницу.

— Мои долги растут с каждым месяцем. Поместье заложено. Содержание твоего брата в военной академии, карточные долги, которые он успел наделать в столице, и необходимость поддерживать видимость благополучия высасывают последние крохи. Союз с Рокуэллами — наше единственное спасение. Этот брак откроет мне доступ к государственным железнодорожным подрядам на наших южных землях. Железная дорога, Жанетт, — это бесконечный, стабильный доход. Гарантия того, что твой брат получит офицерский чин, Флориана — достойное приданое, а наш род не пойдет по миру с протянутой рукой. И я не позволю твоей внезапно проснувшейся спеси разрушить эту сделку.

– Я не вещь, чтобы расплачиваться мной по вашим счетам и обеспечивать благополучие остальных членов семьи, отец.