Сквозь шум крови в ушах пробился нарастающий гул. Трибуны взревели в едином порыве. Зрители приветствовали победителя.

Я откинулась на спину прямо в грязь, чувствуя, как ледяная вода пробирается под одежду, и позволила себе закрыть глаза. Губы дрогнули в улыбке, несмотря на боль.

Генри финишировал.

Мы справились.

Генри

Финишная черта мелькнула под копытами Аякса.

На меня обрушилась лавина звуков: восторженные крики, свист, аплодисменты, надрывный вой медного рожка. Но все это я слышал будто издалека.

Что-то было не так.

Она должна была финишировать следом за мной. На протяжении всей гонки я спиной ощущал ее присутствие. Максимилиан шел великолепно, его тяжелый, мощный ритм нельзя было спутать ни с каким другим.

Но на последнем барьере ритм оборвался. Распаленный гонкой, я только сейчас осознал это.

Я обернулся.

Взгляд лихорадочно метнулся по трассе. Через препятствие перевалился гнедой с жокеем в желтом. За ним – вороная кобыла. Потом долгая пауза. Еще один всадник.

Максимилиана не было.

– Лорд Рокуэлл! Блестящая победа! Пару слов для «Спортивного вестника»…

Ко мне уже бежали. Репортер с блокнотом, двое распорядителей, какие-то восторженные юнцы, прорвавшиеся за ограждение. Чьи-то руки потянулись к поводу, кто-то пытался ухватить Аякса под уздцы.

– Позже.

– Но, милорд, церемония…

Я развернул Аякса прямо через толпу, люди шарахнулись в стороны. Жеребец был вымотан до предела. Его бока ходили ходуном, с удил на землю спадали хлопья пены, задние ноги подрагивали от перенесенной нагрузки. Требовать от него галопа после четырех миль барьеров и грязи было жестоко. Я и не требовал – мягко, как бы извиняясь, тронул шенкелями, и он пошел. Сам, словно понимая, насколько это сейчас важно.

– Держись, мальчик. Еще немного, – прошептал я, кладя руку ему на шею.

Мы двинулись в обратном направлении. Навстречу ковыляли последние отставшие участники. Кто-то крикнул мне, что я спятил, ведь по трассе навстречу нельзя, но я не обратил внимания.

Пока мы возвращались к последнему барьеру, я гнал от себя картины, которые подбрасывало воображение. Мне доводилось видеть подобное: неподвижное тело, неестественный изгиб шеи, лошадь, бьющаяся со сломанной ногой. Но теперь на месте безликих жокеев из памяти было ее лицо.

«Если упадете вы — я выйду из гонки».

Но я не вышел. Позволил азарту затуманить разум, финишировал, добился этого чертового приза. И если цена ему – она, лежащая там, в грязи…

Горло стянуло жестким спазмом.

– Жанетт, – хрипло выдохнул я, до рези в глазах пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь пелену дождя.

Аякс из последних сил вынес меня на подъем перед барьером. Я спрыгнул на землю раньше, чем он остановился. Колени дрогнули, задеревеневшие за время гонки.

Схватившись за повод, я бросился к ограде, оскальзываясь на раскисшей глине. Она возвышалась над моей головой, не давая рассмотреть то, что находилось за ней. И это было страшнее всего.

У левого края располагался служебный проход для егерей, и я рванул к нему, таща Аякса за собой.

Оказавшись на обратной стороне, я почти сразу увидел их. Максимилиана – грязного по самую холку, с перепачканной мордой, но на ногах. А в нескольких шагах от него маленькую фигурку в зеленой куртке. Живая.

Воздух вернулся в легкие резким толчком, от которого потемнело в глазах.

А потом я заметил его.

Смитсон. Пеший, залепленный комьями грязи до бровей, с разъяренным красным лицом. Он надвигался на нее и в его занесенной руке подрагивал хлыст.

– …дрянной сученок! Из-за тебя, гаденыш, я!.. – сквозь шум дождя до меня долетели обрывки его рыка.

Дальше я не слышал. Кровь загудела в ушах, тело сработало быстрее разума. Одним рывком я оказался в седле, и Аякс, хрипящий и полумертвый от усталости, рванулся с места. Грязь веером брызнула из под копыт, ветер ударил в лицо.

Смитсон обернулся на звук копыт, но отскочить не успел. Мой каблук впечатался в его плечо. Жокей Мейснера крутанулся и отлетел на несколько шагов. Хлыст плюхнулся в лужу.

Я соскочил с коня, готовый убивать.

– Только попробуй тронуть его, – прошипел я севшим голосом. Пальцы сомкнулись на рукояти собственного хлыста, и видит Создатель, в тот момент я был готов пустить его в ход. Не по правилам дуэльного кодекса.

На лице Смитсона не было и намека на наглую ухмылочку, с которой он обычно смотрел на окружающих. В его глазах плескался неподдельный страх. Он начал отползать, выставив перед собой раскрытую ладонь.

– Полегче, милорд… это гонка, всякое случается… мальчишка сам под меня свернул…

– Пошел прочь.

Он не заставил повторять дважды. Перевернувшись на четвереньки, а потом поднявшись на ноги, он со всей прытью, которую позволяло жидкое месиво трассы и появившаяся после падения хромота, бросился к своему коню, забыв про брошенный хлыст.

Я проводил его тяжелым взглядом, а потом развернулся.

Жанетт сидела в грязи, подтянув правую ногу к груди. Мокрая, чумазая, с прилипшими к лицу каштановыми прядями. Она виновато смотрела на меня снизу вверх.

– Вы финишировали первым… – начала она.

– Молчать, – резко оборвал я.

Ее брови взлетели вверх, скрывшись под козырьком кепки. Я опустился на колени рядом с ней и начал ощупывать ногу – быстро, жестко, как когда-то ощупывала меня она на дне дренажного рва. Жанетт зашипела сквозь стиснутые зубы, ей явно было больно, но перелома я не чувствовал. От облегчения меня повело, но это чувство быстро сменилось бешенством.

– У нас был уговор. Всего два условия, Жанетт! – прорычал я, стискивая ее хрупкие плечи. – Держаться позади. Не подвергать себя опасности. Что из этого оказалось для вас непосильным?

– Он бы вас убил, – запальчиво воскликнула она, сверкая глазами.

– Плевать! – рявкнул я так, что Максимилиан настороженно покосился в нашу сторону, заложив уши. – Плевать на меня. Вы хоть понимаете, что я пережил там, за чертой, когда вы не появились из-за барьера? Что я успел подумать, пока гнал сюда?

Голос сорвался. Я замолчал, понимая, что и так сказал больше, чем следовало.

Она смотрела на меня так внимательно и серьезно, что от этого взгляда злость испарялась быстрее, чем мне бы хотелось. Ну уж нет, так легко она не отделается.

– Дома, – пообещал я мрачно, подсовывая руки ей под колени, – я устрою вам такую взбучку, что вы неделю не сможете сесть в седло. Я вычту из вашего жалования каждый свой потраченный нерв. Будете у меня месяц питаться одной овсянкой.

– Какие суровые санкции, – пробормотала она, хватая меня за плечи, когда я поднял ее из грязи. – Только вы забыли, что у меня нет жалования.

– Не смейте дерзить. Вы наказаны.

Она тихо фыркнула, ткнувшись носом мне в шею. И от этого короткого звука, на секунду обдавшего кожу теплом, у меня чуть не подогнулись колени. Хорошо, что в этот момент она не видела моего лица.

Аякс стоял, широко расставив ноги, и дышал так, словно внутри него работали прохудившиеся кузнечные меха. Он отдал все силы этой гонке, и взваливать на него двойную ношу было равноценно отправке на бойню.

Я бросил оценивающий взгляд на Максимилиана. Гнедой выглядел не в пример свежее.

– Поедем на Максимилиане, – сказал я, поднося ее к жеребцу. – Я сяду позади, буду вас придерживать. Аякс слишком измотан, возьмем его на повод.

Жанетт открыла рот, явно собираясь высказать скептицизм по поводу моей идеи.

– Возражения не принимаются. Вы наказаны, забыли?

Она возвела глаза к небу, но спорить не стала. Я удовлетворенно кивнул.

Максимилиан скосил на меня темный глаз, когда я посадил ее в седло. Уши прижались к голове. Меня он только терпел. Позволял убирать денник, расчесывать шерсть, брал с руки морковь, но речи о том, чтобы пустить на спину, даже не заходило. Я замер, держась за путлище.