Мне нужно было лишь выглядеть максимально невзрачно, чтобы Генри окончательно утвердился в мысли о моей полнейшей непригодности для роли его жены. Пусть Флориана на моем фоне блистает так ослепительно, как только сможет. Чем разительнее окажется контраст между цветущей младшей сестрой и унылой, блеклой невестой, тем острее лорд Рокуэлл почувствует абсурдность нашего союза. А значит, тем охотнее и быстрее он согласится выслушать мое деловое предложение о его расторжении.

Поэтому, когда горничная робко приблизилась ко мне, я, почти не глядя, вытянула из стопки глухое, темно-коричневое шерстяное платье без единой отделки.

— Я надену это, — произнесла я.

Визг Флорианы заставил меня поморщиться.

— Нэтти, ты смеешься?! — младшая сестра подлетела ко мне, в ужасе глядя на выбранный наряд. — Ты же в этом будешь похожа на престарелую гувернантку! Лорд Генри и так при всех указал на твою болезненность и бледность на прошлом обеде. Неужели в тебе нет ни капли гордости? Тебе нужно хотя бы попытаться подчеркнуть свои достоинства, добавить румян, приколоть яркую ленту!

Она потянулась к креслу и выхватила оттуда глубокий, насыщенно-изумрудный бархат.

— Вот! Посмотри, этот цвет сделает твои глаза ярче, а кожу...

— Оставь сестру в покое, Флориана, — мягкий, воркующий голос мачехи прервал ее на полуслове.

Графиня подошла ближе, элегантно забрала из рук дочери изумрудное платье и с легкой, почти сочувствующей улыбкой посмотрела на меня.

— Жанетт права. Этот изумрудный слишком агрессивен. Он подавит ее мягкие, неброские черты, выставит напоказ угловатость. Твоей сестре, милая, идут вещи... неприметные. Тихие. Яркие краски требуют особой живости, которой Жанетт, увы, лишена. Коричневый — прекрасный, безопасный выбор.

Ее слова звучали ласково. Ни капли открытой злобы, лишь вежливая забота.

И именно от этой «заботы» мое тело вдруг прошибла холодная, предательская дрожь.

Спина, которую я с таким трудом приучала держаться ровно, помимо моей воли начала сгибаться. Плечи поползли вперед, подбородок рефлекторно опустился, а руки сами собой скрестились на животе. Тело пыталось сжаться, стать меньше.

В нос ударил тонкий запах лавандовой воды. Мне восемь лет. В доме праздник. Я стою посреди комнаты, зачарованно сжимая в руках широкую, блестящую алую ленту, которую мне принесла старая няня. Я хочу повязать ее на пояс, хочу быть красивой, чтобы гости посмотрели на меня. Но теплые руки мачехи мягко, неумолимо высвобождают ленту из моих пальцев.

— Этот цвет слишком резкий для тебя, Жанетт. Он делает твое личико совсем прозрачным и болезненным, — ласково, с искренним участием вздыхает она, передавая алую шелковую красоту гувернантке трехлетней Флорианы. — Посмотри, как чудесно он подчеркнет румянец маленькой Фло. А тебе мы повяжем вот эту, дымчато-серую. Она такая же тихая и спокойная, как ты сама. Броские цвета тебя только портят.

Воспоминание накатило так ясно, что у меня перехватило дыхание.

Она никогда не проявляла к Жанетт агрессии, не запирала ее в чулане. Она просто год за годом, раз за разом забирала у нее всё сочное и выразительное, заменяя на блеклое и невзрачное, а потом ласково убеждала девочку, что так для нее будет лучше. И маленькая Жанетт поверила. Она начала физически сутулиться, чтобы соответствовать этому «тихому и спокойному» образу, и добровольно ушла в тень, став удобным фоном для сияющей сестры.

Я сделала глубокий вдох. Воздух со свистом наполнил легкие, нехотя раздвигая стянутые спазмом ребра. Распрямила позвоночник. Лопатки сошлись вместе, подбородок вздернулся вверх. Выпрямившись, я оказалась на полголовы выше графини и прямо, не мигая, посмотрела в ее светлые глаза.

— Вы совершенно правы, мадам, — мой голос прозвучал спокойно, с легкой, прохладной иронией, от которой мачеха слегка напряглась. — Этот цвет действительно идеален. На таком унылом, фоне прелесть Флорианы засияет для лорда Данбара еще ослепительнее.

Графиня растерянно моргнула, сбитая с толку. Это были почти ее собственные слова — те самые, которыми она всю жизнь загоняла падчерицу в угол. Но сейчас они звучали не как жалоба сломленной жертвы, а как сухой, математический вывод.

Я едва заметно усмехнулась одними уголками губ, глядя на нее сверху вниз.

Жанетт

На следующий день к трем часам пополудни малая гостиная напоминала театральную сцену за минуту до поднятия занавеса. И в этом спектакле готовилась играть не только женская половина дома.

Отец нервно мерил шагами пространство у холодного камина, то и дело щелкая крышкой массивных золотых часов. Для графа Сент-Клэра появление на его пороге сразу двух перспективных молодых холостяков пахло не романтикой, а новыми инвестициями и закреплением железнодорожного триумфа. Он то одергивал безупречный жилет, то значительно откашливался, явно репетируя ту самую небрежную интонацию, с которой будет обсуждать с гостями биржевые сводки и подряды.

Флориана, облаченная в то самое изумрудное платье, от которого я вчера столь удачно отказалась, порхала от окна к зеркалу, не в силах скрыть нервного предвкушения. Мачеха же восседала в кресле с абсолютно прямой спиной, всем своим видом излучая благопристойную готовность. И лишь слегка напряженная линия ее губ выдавала хватку опытного полководца, готового вывести на поле боя свою главную ударную силу в лице сияющей родной дочери. Я же, затянутая в глухую коричневую шерсть, тихо сидела в самом дальнем углу дивана, идеально сливаясь с мебельной обивкой.

Когда двустворчатые двери распахнулись, пропуская лорда Рокуэлла и его спутника, гостиная наполнилась шорохом юбок.

Генри вошел первым. Безупречно скроенный сюртук, надменный разворот плеч и тот самый скучающий, холодный взгляд, который он сразу же направил на Флориану, полностью игнорируя мое существование.

А следом за ним шагнул маркиз Ричард Данбар.

Я вежливо склонила голову в дежурном поклоне. Маркиз встретился со мной взглядом и на долю секунды замер. В его темных глазах мелькнуло легкое удивление, а потом он улыбнулся мне одними уголками губ в знак негласного приветствия.

Его взгляд скользнул к широкой спине Генри, который в этот момент с бархатными интонациями целовал руку зардевшейся Флориане. Улыбка лорда Данбара стала чуть шире, приобретя оттенок легкой, совершенно непонятной мне иронии, а затем он с невозмутимым видом прошел в центр комнаты, чтобы засвидетельствовать почтение хозяевам.

Само чаепитие пролетело как одно звенящее ложечками и фарфором мгновение. Я рассчитывала, что появление столь блестящей и неженатой партии, как лорд Данбар, полностью отвлечет мачеху и сестру, и под прикрытием этой суеты мне наконец удастся увести Генри для короткого делового разговора. Однако удобного случая так и не представилось.

После чая, когда беседа стала чуть более неформальной, Генри оказался всецело поглощен общением с Флорианой и графиней. Младшая сестра с восторженным придыханием расспрашивала его о последних светских скандалах и нарядах фавориток на королевском балу. Генри отвечал ей с безупречной галантностью, охотно поддерживая этот до безобразия поверхностный разговор, состоящий исключительно из кокетливых вздохов, пустых сплетен и взмахов веером.

А вот маркиз Данбар, к явному разочарованию моей мачехи, предпочел обойти диван с сияющей Флорианой стороной. Он приблизился к моему креслу в дальнем углу и учтиво склонил голову:

— Позволите составить вам компанию, леди Жанетт?

— Прошу вас, милорд, — спокойно кивнула я.

Маркиз плавно опустился на свободное место по соседству.

— Надеюсь, ваш серый жеребец благополучно избежал вязкого грунта? – тихо поинтересовалась я.

Ричард посмотрел на меня с нескрываемым, теплым интересом.

— Благополучно, леди Жанетт. Вы были абсолютно правы, — так же тихо отозвался он. — Мой конюх был посрамлен, а конь отправлен на отдых и уже идет на поправку. Я безмерно благодарен вам за эту своевременную подсказку. И, признаться, поражен. Откуда у юной леди столь глубокие познания в лошадиной анатомии?