– Все так, – голос у меня сел. – Продолжайте, мистер Рокуэлл. Вы остановились на денниках.

По конюшне мы ходили час – я облазила все, от лазарета до сеновала, и на вопросы Генри отвечал со сдержанной гордостью мастера. Потом настал через дома, и мой муж опять разучился ходить быстро.

К крыльцу он подходил, как к барьеру с канавой, и оправдываться начал еще на дорожке.

– Сразу скажу: это временно, – он взбежал на крыльцо первым и встал между мной и дверью. – К весне пристроим второе крыло, фундамент я уже прикинул. Окна маловаты, знаю, зато зимой теплее – потом заменим. Кабинет тесный, там пока только стол и полки. Кухню Томас обжил, но печь надо будет переложить пошире…

Я молча поднялась по ступеням – доска плотная, ни одна не скрипнула – и вошла.

В прихожей пахло сухими травами: над притолокой висели пучки зверобоя, по-деревенски, от всякой напасти – подозреваю, работа Томаса. Дальше открывалась общая комната с камином из дикого камня, длинным столом и двумя креслами у огня. Кухня глядела на восток. Выбеленная печь дышала теплом.

Я шла по комнатам медленно, трогая дверные косяки, подоконники, теплый бок печи. Не как гостья – как хозяйка, принимающая дом.

Где-то между камином и кухонным окном мне пришлось остановиться перевести дыхание. Обе мои жизни прошли на чужих условиях. В той, первой, я даже мебель не покупала – зачем, если через сезон новый контракт и новая конюшня, где все решает владелец, а мое дело – результат. Во второй мне досталось чужое тело и семья, которой я была нужна ровно до подписи под брачным контрактом. Меня везде просто переставляли с клетки на клетку. Даже лучшие места в моей жизни принадлежали кому-то другому.

А этот, пусть и маленький, дом был нашим выбором. Выстроенным двумя парами рук и одной общей упрямой волей, на земле, которую не отнять ни росчерком пера, ни словами за ужином.

–...и я понимаю, что это совсем не то, к чему… – Генри все еще говорил. Он стоял посреди комнаты, крутил в руках перчатки, не давая словам передышки. – Я мог бы… то есть, я должен был привести вас в другой дом, Жанетт. С нормальной библиотекой, с прислугой, с… Черт. Я хочу сказать: вы вышли за наследника герцогства, а получили четыре комнаты и мансарду, и я…

– Генри.

– …весной, клянусь, пристроим крыло, я уже говорил с артелью, и тогда…

Он не слышал. Он все оправдывался, этот невозможный человек, отдавший три дворца и смотревший сейчас на меня с таким лицом, будто вручал мне милостыню.

Тогда я просто подошла и обняла его.

Руки сомкнулись у него за спиной, щека легла на грудь – туда, где под грубым сукном рабочей куртки гулко и часто стучало сердце. Генри застыл. Перчатки выскользнули из его пальцев и шлепнулись на пол.

– Помолчите хоть минуту, – попросила я ему в куртку. – Вы мне мешаете.

– Мешаю… чему?

– Быть дома.

Под моей щекой тяжело толкнулось сердце. Я подняла голову, не разжимая рук, и посмотрела в его серые глаза, где была надежда пополам с неверием.

– Теперь слушайте меня, Генри Рокуэлл, и не перебивайте. Я не чувствую себя обделенной. Ни на грош. Дворцы, купленные ценой вашей несвободы, мне не нужны: я жила рядом с людьми, которые задыхались в золотых стенах, и знаю, чем это кончается. Мне нужна конюшня, где каждая щеколда поставлена с умом. Дом, где пахнет деревом и зверобоем. Муж, с которым можно спорить о ширине прохода и не бояться, что за несогласие меня разлюбят. И брак, в котором каждый из нас остается собой – и оттого мы вместе сильнее, а не слабее. – Я вдохнула. Теперь колотилось уже мое собственное сердце, как на подходе к барьеру, за которым не видно приземления. – Я люблю вас, Генри. Не за титул и капиталы. Просто люблю. Хочу просыпаться с вами в одном доме и строить с вами каждый следующий день. Вот и все мои условия.

Стало тихо. В печи стрельнуло полено. За окном Максимилиан окликнул Оникса низким гуканьем.

– Повторите, – хрипло сказал Генри.

Я подняла бровь.

– Вы прекрасно все слышали.

– Слышал. – Его руки наконец легли мне на спину, осторожно, будто проверяя, не сон ли это. – Но я ждал этих слов так долго, миссис Рокуэлл, что одним разом вы теперь не отделаетесь. Повторите.

– Я люблю вас, Генри.

Выдержка, которой хватило на год ожидания, нищету и войну с герцогом, сдала в одно мгновение. Он рванул меня к себе так, что я задохнулась, и его губы нашли мои. Ничего общего с тем целомудренным поцелуем у деревенского алтаря: этот копился месяцами, у него был вкус чаяния и еще чего-то горячего, от чего у меня подогнулись колени и пришлось вцепиться в его плечи. Он целовал меня и отрывался только для того, чтобы выдохнуть в губы:

– Люблю… С той проклятой канавы… нет, раньше – с тумана, с оврага… Каждый день, Жанетт, каждый чертов день…

– Знаю, – успевала я между поцелуями. – Я читала расходную книгу.

Он рассмеялся и снова прижал меня к себе, зарывшись лицом в отросшие волосы. Мы стояли посреди общей комнаты, обнявшись, и я слушала, как медленно выравнивается его дыхание. И мое.

– К слову, – сказала я, когда снова стала способна говорить связно. Голос все равно немного дрожал. – Вы показали мне не все, мистер Рокуэлл.

– М-м? – он с трудом сфокусировал взгляд.

– Спальня. Вы не показали мне спальню.

Генри моргнул и заговорил старательно ровным тоном человека, собирающего мысли по одной:

– Да. Разумеется. Ваша спальня наверху в мансарде – там лучшая комната, окна на левады… Для второй спальни места пока нет, поэтому я буду стелить себе здесь, у камина, диван вполне…

– Генри.

– …вполне сносный, а весной, когда пристроим крыло…

– Генри. – Я взяла его за отвороты куртки и заставила посмотреть на себя. – Нам не нужна вторая спальня.

Секунду он смотрел на меня, не понимая. Блестящий ум, шутя разбирающий юридическую латынь, отказывался осознать простую фразу. Потом до него дошло: зрачки расширились, в глубине их что-то занялось.

– Жанетт… – он взял мое лицо шершавыми ладонями. – Вы уверены? Я ждал и готов ждать сколько угодно, вы ничего мне не…

– Генри Рокуэлл, – перебила я, накрывая его руки своими. – Я в жизни не делала ставок, в которых не уверена. Более чем. Абсолютно. Окончательно и бесповоротно. Мне продолжать подбирать определения или…

Договорить он не дал.

Мир качнулся – Генри подхватил меня на руки одним движением, как когда-то у последнего барьера, только теперь я смеялась, обнимая его за шею, а он нес меня к лестнице, и глаза его сияли так, что становилось жарко.

– Учтите, – сообщил он поднимаясь по ступеням, – раньше полудня завтрашнего дня я не позволю вам даже думать о конюшнях.

– Какое вопиющее нарушение распорядка, – выдохнула я ему в шею.

– Немыслимое, – согласился он и толкнул плечом дверь мансарды, за окном которой золотилась в закатном свете наша земля.

Ричард

Декабрь в Лондоне – явление, придуманное в наказание за грехи. За окнами кабинета мело что-то среднее между снегом и дождем: мокрые хлопья липли к стеклу и съезжали вниз серыми полосами, ветер с реки давился в каминных трубах. Вечер такого сорта положено пересиживать у огня, что я и делал – бренди согревался в ладонях, дрова потрескивали, а на коленях лежал плотный конверт вечерней почты. Почерк на нем был угловатый, знакомый.

Генри теперь писал как приказчик – коротко, по пунктам, без лирики. Читать его отчеты между строк я давно наловчился.

«Ричард, свободные денники заполнены на две трети – для первого года грех жаловаться. Полковник Уэзерби прислал третью лошадь подряд; похоже, он твердо намерен на нас разориться, и мешать ему я не стану. Максимилиан по-прежнему держит Оникса за выскочку, тот платит той же монетой, житья нет от обоих. Планировку второго крыла Жанетт у меня отспорила, зато черепица осталась за мной; по очкам она впереди, но партия не кончена.