– И что ты хочешь взамен, – он не спрашивал, а уже вел подсчеты.

– Немногое. Отдайте распоряжение графу – мы оба знаем, что он у вас в кулаке со своими векселями. Он подписывает у нотариуса полный отказ от любых притязаний на земли Южного тракта и письменное признание нашего брака законным и благословенным. Взамен я в тот же день подписываю отказ от майората. Вы получаете свободные миллионы, а я – жену, землю и покой. Все в выигрыше.

Отец откинулся в кресле, взял из пепельницы тлеющую сигару, затянулся, разглядывая меня сквозь дым.

– Ты хоть понимаешь, от чего отказываешься, – произнес он наконец, и в голосе прозвучало что-то похожее на недоумение. – У тебя останется только голый титул, который ничего не стоит без денег и веса в парламенте. Три дворца. Верфи, рудники. Один из первых капиталов королевства. Ты вырос на этих деньгах и знаешь, как живут без них… И все это ради бабенки, которая обвела тебя вокруг пальца? Сначала подогрела твой интерес отказом, а потом прибрала к рукам вместе с остатками твоих денег? Да она смеется над тобой, идиот. Получит земли – и будешь ты у нее конюхом при собственной конюшне.

Я слушал его и молчал. Пусть думает так. Правда была ему недоступна и заключалась она в том, что Жанетт не забирала у меня ничего – это я до сих пор не отдал ей главного, потому что она не просила.

На короткое мгновение меня накрыло глухой тоской. Брак, за который я сейчас платил дворцами и миллионами, оставался только на бумаге. Договором двух партнеров. Между нами не было ничего большего, кроме поцелуя в висок и раздельных спален. Мы ни разу не говорили о том, станет ли это когда-нибудь настоящим. Возможно, не станет никогда. Возможно, я до седых волос буду просыпаться через стену от жены, которую люблю до темноты в глазах, – и это будет моя цена, которую я заплачу молча, потому что требовать от нее большего против воли не стану. Ни по каким законам, ни за какие майораты.

От этой мысли моя решимость не ослабла, а только окрепла.

– Мои мотивы – не предмет сделки, – ответил я ровно. – Условия вы слышали, они не изменятся.

Герцог еще с минуту разглядывал меня, потом попробовал последнее – голос его стал вкрадчивым, почти отеческим:

– А если я вместо этого раздавлю вас двоих и твоего дружка маркиза заодно?

– Тогда завтра мой иск ляжет в суд. Я, как вам теперь известно, умею жить в трущобах. Мне терять нечего, а у вас – репутация, подряды и лицо. Считайте, что будет выгоднее. Вы всегда это хорошо умели.

Дым поднимался к лепному потолку. Часы отстучали еще дюжину секунд.

– Оставь секретарю адрес, где остановился в Лондоне, – проговорил герцог наконец, глядя не на меня, а на бумаги на столе. – Когда юристы подготовят документы, с тобой свяжутся. А теперь у меня дела.

Ни рукопожатия. Ни взгляда. Я коротко поклонился, как учили с детства, и вышел.

Мортон подал мне шляпу и перчатки. У самых дверей старый дворецкий вдруг тихо произнес:

– Рад был видеть вас в добром здравии, милорд.

– Спасибо, Мортон. Прощайте.

Тяжелая дверь закрылась за спиной с мягким окончательным стуком. Я сошел со ступеней и зажмурился. После кабинетного полумрака май бил по глазам.

Там за дверью остались отцовские верфи, поместья и – куда же без него – то самое место в парламенте. Вся эта дурацкая приманка, которой размахивали перед моим носом с тех пор, как я научился ходить.

Полагалось, наверное, почувствовать сожаление. Я подождал. Внутри было солнечно и пусто, как в вычищенном к лету деннике.

Я натянул перчатки и зашагал к дому. На четвертый этаж без лифта, где меня ждала жена с чертежами наших будущих конюшен. Всю дорогу я улыбался, не пытаясь себя одернуть.

Жанетт

После дождей дорога к Южному тракту просохла, копыта отбивали по ней сухой, четкий звук. Стояла ранняя осень – та самая пора, когда солнце еще греет, но воздух уже остыл до прозрачности, трава на обочинах выгорела в желтое, а с полей тянет сеном и дымком дальних костров.

Максимилиан шел подо мной легко, поигрывая, и косился на Оникса – за месяцы соседства жеребцы завели между собой целый церемониал взаимного превосходства и блюли его неукоснительно. Генри ехал рядом и от самого поместья Ричарда говорил не переставая. О деле.

– Крышу закончили во вторник, – перечислял он, глядя куда-то между ушей Оникса. – Колодец дает воду, чистую, я проверял. Балки под сеновал привезли последние, ограды на левадах стоят. Кузнец из деревни согласился приезжать дважды в неделю, это дешевле, чем держать своего…

Я слушала и кивала. За это время я выучила мужа не хуже, чем когда-то его посадку. Отказ графа от притязаний был подписан у нотариуса через две недели после визита Генри в отчий дом, – лист с сургучом, под которым осталась лежать целая рухнувшая империя. Свою бумагу Генри подписал в тот же день, вышел от поверенных налегке и с тех пор ни разу не помянул ни дворцов, ни миллионов. Все лето он пропадал на стройке, возвращался пропыленный, с ободранными руками и загорелой шеей, за ужином рисовал на салфетках вентиляционные короба.

А сегодня вез меня смотреть готовое – и говорил без умолку.

Я косилась на его профиль и не сразу поняла, что не так. Плечи развернуты, повод в руке лежит правильно, голос ровный. И только желваки нет-нет да и прокатывались под кожей, а перечень хозяйственных подробностей все не заканчивался, и я начала догадываться, зачем они ему нужны. Генри Рокуэлл нервничал – человек, не дрогнувший ни на стипль-чезе, ни в герцогском кабинете. А я никак не могла нащупать причину.

– …ограда у дальнего выгула из дуба, сосну я забраковал… Вот. Сейчас, за поворотом.

Дорога обогнула гряду старых верб.

Я натянула повод, сама того не заметив. Максимилиан встал.

На месте прошлогодней пустоши с бурьяном по пояс стояла конюшня. Бревна еще держали медовый цвет свежего дерева, темный гонт крыши блестел на солнце, широкие ворота стояли распахнутыми. По обе стороны разбегались ограды левад с белыми срезами свежих жердей. За конюшней, в глубине, виднелся дом – приземистый, с мансардным окошком под скатом крыши. Из трубы поднимался дым: Томас с Джейкобом перебрались сюда еще на прошлой неделе.

– Ну… вот, – сказал Генри и кашлянул. – Начнем с конюшни?

Он соскочил с седла и повел меня внутрь, и уже в воротах заговорил другим голосом – в этих стенах он снова был уверен в каждом гвозде.

– Проход, – он развел руки, показывая ширину. – Ровно, как вы требовали, миссис Рокуэлл. С тачкой можно разъехаться, с двумя лошадьми тоже. Я лично гонял тут тачку на пробу, Томас решил, что я тронулся.

Я шла по центральному проходу не торопясь. Пахло стружкой и известью. Денники с толстой подстилкой пока стояли пустыми. Свет падал из окон, прорезанных высоко по юго-восточной стене.

– Утреннее солнце – здесь, – Генри махнул рукой на окна. – А зимний ветер с северо-запада упрется в глухую стену. Лазарет отдельным крылом, вон там, со своим входом, чтобы не таскать заразу через общий проход. Рядом карантинный денник для новеньких. Фуражный склад и амуничник напротив, а сеновал я развернул торцом ко двору – тюки сгружаются прямо с телеги, без бесконечных челночных рейсов через двор.

С каждым его словом у меня все сильнее перехватывало горло. Широкий проход, о котором я ворчала над чертежами; левада для молодняка с ровным грунтом – вот она; выгул для жеребцов вынесен за ветрозащитную полосу, чтобы не задирались через ограду. Он собрал эту конюшню из моих слов, из наших перепалок за столом у Ричарда, из каждого «а вот здесь удобнее так» – и ни одна мелочь по дороге не потерялась. До последней щеколды здесь все было наше, а не просто его проект, куда женщина милостиво пускается подержать рулетку.

– … денников сорок, с запасом. Своих переведем на той неделе, а к весне, если пойдут лошади на объездку… – он осекся. – Что? Что-то не так?