Я моргнул, сбитый с толку.

– Скромные навыки? – я чуть подался вперед, нахмурившись. – Леди Жанетт, вы продемонстрировали блестящий класс. Было бы преступлением прятать такой талант…

– Смею вас заверить, лорд Рокуэлл, подобная дикость больше не повторится, – ровным голосом перебила она. Я краем глаза заметил, как граф удовлетворенно кивнул. – Я осознала свою ошибку. Впредь я намерена вести себя так, как того требуют светские приличия. Мой долг — благочестие, а не скачки по оврагам.

Она опустила ресницы, давая понять, что тема себя исчерпала.

Остаток визита прошел как в тумане. Я механически поддерживал беседу, пил чай и не сводил напряженного взгляда с Жанетт. Она сидела с идеально ровной спиной, отвечала на редкие вопросы короткими фразами. Она вела себя именно так, как подобает воспитанной, благочестивой леди.

И от этого зрелища мне становилось невыносимо тошно.

***

Сидя в трясущемся экипаже по пути обратно в поместье Данбара, я с досадой дернул верхнюю пуговицу рубашки.

Какого дьявола она разыгрывает этот спектакль?

Откинувшись на спинку сиденья, я скрестил руки на груди. Она умна, а потому должна была понять, что мой комплимент был приглашением к перемирию и отношениям на равных. Я дал ей то, что она заслужила – признание! А она швырнула его мне в лицо, завернув в обертку из идеальной, тошнотворной покорности.

«Подобная дикость больше не повторится».

Она что, издевается? Специально показала мне невероятный огонь свободы, на который я ринулся, как мотылек, чтобы теперь хладнокровно спрятать его? Решила наказать меня за прошлую резкость, играя в ледяную статую?

Я резко выдохнул, глядя на проплывающие за окном пейзажи, но тут же одернул себя, не позволяя раздражению взять верх над здравым смыслом.

Нет, она не могла так легко сдаться. Она просто сменила оружие.

В картах она брала меня измором, на охоте — шокировала, а теперь решила бить равнодушием. Она по-прежнему не отступила от намерений избавиться от навязанного жениха.

Что ж, леди Жанетт. Я принимаю вызов.

Если она думает, что меня отпугнет ее холодность, то она плохо меня знает. Я не из тех, кто опускает руки, встретив препятствие. Что бы она ни задумала, в какую бы идеальную покорность ни играла, я не позволю ей прятать от меня ту живую, свободную женщину, в которую я влюбился у туманного оврага. Я буду бороться за нее настоящую, даже если мне придется сражаться с ней самой.

И тут я замер.

Слово «влюбился» так легко и естественно пробралось в мои мысли, что я досадливо фыркнул, качнув головой. Ричард был чертовски прав: я потерял голову от собственной невесты.

Губы сами собой растянулись в глуповатой улыбке. Брак по любви в наших кругах считался непозволительной роскошью. Аристократы женились на титулах, землях и капиталах, а искренность и страсть искали на стороне. Отец вдалбливал эту истину в мое сознание с тех самых пор, как я перешагнул порог отрочества. И вот теперь эта недосягаемая роскошь оказалась прямо у меня в руках. Чтобы ее получить, мне не нужно идти против общества. Та, что свела меня с ума и лишила сна, уже была мне обещана.

От этого осознания грудь наполнилась горячим, волнующим предвкушением. Дело оставалось за малым: выиграть эту партию. Пусть сопротивляется. Пусть возводит свои ледяные бастионы. Я всегда получал желаемое, и теперь эта игра стала для меня не просто делом уязвленной гордости. Я намеревался бросить все свои силы на то, чтобы заполучить самый ценный трофей в своей жизни.

Генри

Самоуверенность – обманчивая спутница. Она шепчет тебе, что ты сам решаешь свою судьбу и крепко держишь вожжи в руках. И ты охотно веришь ее внушениями, ровно до того момента, пока не понимаешь, что твоя жизнь на полном скаку несется в пропасть.

В первое время после моего «прозрения» я был уверен, что действую безупречно. Я искренне полагал, что будет достаточно сменить гнев на милость. Как и полагалось по законам этикета, дважды в неделю я посещал Сент-Клэр с официальными визитами. Я вел себя как образец галантности, терпения и вежливости, признавая за Жанетт право злиться на меня за прошлые обиды. Ее гордость была уязвлена, и она не могла сдаться сразу. Ей просто нужно время, чтобы поверить в мою искренность.

В этом счастливом заблуждении я пребывал первые пару недель. Но к концу третьей моя хваленая аристократическая выдержка начала истончаться.

Дни между дозволенными визитам превратились в изощренную пытку ожиданием. Поместье Ричарда было до краев набито столичными гостями. Смех, музыка, шелест вееров, бесконечные партии в бильярд и пикники на свежем воздухе. Все то, что раньше составляло привычный фон моей жизни, теперь казалось утомительным шумом. Я ловил себя на том, что механически отвечаю на кокетливые реплики Маргарет и ее подруг, в то же самое время мысленно отсчитывая мгновения до того момента, когда приличия вновь позволят мне приказать заложить экипаж. Я рвался в Сент-Клэр с упорством безумца.

Но ирония ситуации заключалась в том, что сами эти долгожданные визиты не приносили ни малейшего облегчения. Напротив, они становились еще более жестоким наказанием.

Вынужденный задыхаться в облаке приторных духов графини и выслушивать бессмысленное щебетание Флорианы, я чувствовал, как медленно закипаю. А та, ради кого я терпел все это, сидела напротив с идеально прямой спиной, не поднимая взгляда от вышивания.

Абсолютно все в ее позе, движениях и словах было выверено до мельчайших деталей.

Я использовал любые, даже самые ничтожные лазейки в строгих правилах, чтобы пробить ее броню. Во время приветствия я непременно задерживал ее пальцы в своей руке дольше положенного и почти касался губами кожи. Передавая чашку, старался, чтобы наши руки будто бы случайно соприкоснулись. Привозил в подарок книги по коневодству, надеясь увидеть в глазах хотя бы проблеск жадного интереса.

Я намеренно заводил разговоры на спорные темы, которые раньше обязательно заставили бы ее вступить в дискуссию. Провоцировал ее всеми доступными способами, отчаянно пытаясь вывести из равновесия, смутить или хотя бы разозлить – заставить проявить хоть какие-то эмоции вместо сводящей с ума безупречной покорности.

Но она отбивала каждый мой выпад, даже не дрогнув ресницами.

Мои прикосновения не заставляли ее отдернуть руку и залиться смущенным румянцем, она просто молча терпела их, как неизбежное зло. Подарки принимала с дежурным наклоном головы, откладывая их в сторону, даже не раскрыв.

– Как вам будет угодно, милорд, – отвечала она на мои провокационные высказывания тоном, от которого сводило скулы. – Я уверена, что вы, как эксперт, абсолютно правы. Мое скромное мнение в данном вопросе неуместно.

Ни намека на усмешку или ироничные нотки. Она мастерски отыгрывала ровно ту роль, которая была полной противоположностью моего представления о ней: тихую, благочестивую и невыносимо скучную невесту.

Она поняла, что эпатаж на охоте не отпугнул меня, а вызвал противоположный эффект, и моментально сменила стратегию.

И, похоже, этот спектакль разыгрывался не для меня одного. Я замечал, как при каждом ее «Да, милорд» старый граф удовлетворенно кивал. Он видел в ее словах послушание, а я – чистый яд.

Это бесило неимоверно. Я, человек привыкший всегда получать желаемое, оказался в положении дурака, которого водят за нос. И при этом не мог бросить ей ни единого упрека, потому что формально она вела себя безупречно. Но мне-то от нее было нужно совсем иное.

К концу месяца я достиг такой степени отчаяния, что решился на немыслимый шаг. Проснувшись еще до рассвета, я сам оседлал Оникса и поскакал в Сент-Клэр. Я обязан был встретиться с ней вне привычных скучных декораций, в месте, где она не сможет прятаться за вышивкой и отцовским контролем.

Я спешился у ворот и пошел пешком через двор прямо к конюшням.