Мы работали слаженно, как на конюшне: я таскала с полок пыльные фолианты и искала по индексам фамилию, он вгрызался в найденное. Пыль оседала на рукавах, скрипела на зубах. За узкими окнами начало темнеть, клерк дважды приносил свежие свечи и намекал на закрытие – Генри, не поднимая головы, ронял «мы работаем с разрешения господина старшего архивариуса», и клерк испарялся.

К исходу четвертого часа, когда фамилии уже начали расплываться у меня перед глазами, Генри вдруг перестал листать.

– Вот. Сент-Клэр, Бенедикт, граф. Брачный контракт, год совпадает. Невеста... – он поднес лист ближе к лампе, разбирая выцветшие чернила, – Элинор Уитком. Ваша мать?

– Элинор... – Я повторила имя, и чужая память отозвалась: запах лаванды от рукава, шепот над детской макушкой. – Да. Ее так звали.

Документ подняли из хранилища – плотные листы пергамента, прошитые шнуром, с гербовыми печатями и подписями свидетелей. Генри придвинул лампу и повел по строкам, беззвучно шевеля губами. Я следила за его пальцем, как за стрелкой компаса, – и заметила, где он остановился.

– Жанетт. Слушайте.

Он читал вслух:

– «...земли, именуемые владением у Южного тракта, со всеми угодьями, передаются попечителям в неотчуждаемый семейный траст на следующих условиях: супругу, Бенедикту Сент-Клэру, предоставляется право пожизненного получения дохода с означенных земель при жизни супруги...» – палец двинулся ниже, и Генри стал читать быстрее: – «...в случае же кончины супруги означенные земли подлежат передаче и разделению в равных долях между всеми дочерьми, рожденными в означенном браке, по вступлении их в законный брак – им и их законным супругам; попечителям же вменяется в обязанность охранять означенное имущество от любых притязаний, долгов и обязательств третьих лиц, включая долги и обязательства самого Бенедикта Сент-Клэра».

Генри опустил лист.

— А теперь по-человечески, Жанетт. Земли вашей матери принадлежат вам, не ему. Никогда не принадлежали ему. И если хоть один кредитор получил закладную на трастовую землю – это подлог.

– Значит, мы выиграем? – тихо спросила я. – Позиция железная?

– Позиция – да. – Генри бережно свернул документ. – Но не обольщайтесь: железные позиции в суде тоже могут осаждаться годами. Он может подать заведомо проигрышный иск просто назло. Пока идет разбирательство, судья вправе наложить запрет на любые действия со спорным имуществом. Никакого строительства. Процесс может затянуться на год или два, а нам нужно куда-то девать лошадей. Ричард щедр, но вечно висеть у него на шее мы не можем, да и отец сожрет его раньше.

Заверенную копию нам сняли за отдельную плату, клерк скрепил ее печатью суда. Генри сложил бумагу во внутренний карман сюртука и прижал ладонью.

Потом посмотрел на меня, и я поняла, что он уже принял решение.

– Граф – только пешка. Он никогда не решился бы грозить наследнику Рокуэллов самостоятельно. Кто-то подсказал ему и про «незаконный брак», и про «похищение». А еще пообещал адвокатов и благосклонность судей. И мы с вами знаем это имя. – Генри одернул полы сюртука. – Хватит воевать с тенью. Пришло время решить этот вопрос раз и навсегда.

Генри

Столичная резиденция Рокуэллов совсем не изменилась. В холле все так же холодно блестел мрамор. Предки из рам смотрели с привычным выражением, будто я опять опоздал на ужин. А дворецкий Мортон даже бровью не повел: восемь месяцев моего отсутствия, по-видимому, прошли для него между двумя полировками серебра.

– Лорд Генри. Его светлость ожидает вас в кабинете.

Конечно же, ожидает. Я послал ему письмо с просьбой о встрече вчера вечером, и он назначил ее на одиннадцать часов – время, когда обычно принимал деловых визитеров средней важности.

В прошлый раз я шел по этой лестнице с комком под ребрами, совсем как в детстве, когда меня вели отчитываться за очередной проступок. Сейчас ступени были просто ступенями.

В кабинете слоился сигарный дым. Верная примета, что отец с утра не в духе. Сам герцог сидел за столом и не поднялся мне навстречу. Он постарел – по-рокуэлловски, то есть почти незаметно. Разве что складка у рта залегла глубже, будто он восемь месяцев подряд чего-то не одобрял. Взгляд остался прежним – оценивающим, насколько подешевел товар.

– Явился, – сказал он вместо приветствия. – Должен признать, ты продержался дольше, чем я ставил. Садись, излагай, с чем приполз.

Он ждал блудного сына, побитого жизнью, с прошением о восстановлении довольствия. Я прошел к столу, но садиться не стал – встал напротив, вынув из кармана заверенную копию и положил перед ним.

– Я пришел не просить, отец, а предложить сделку. Вы ведь уважаете сделки.

Он не притронулся к бумаге. Только скользнул по ней взглядом, и его глаза едва заметно сузились. Он узнал документ, который изучал год назад, прощупывая подходы к землям у тракта.

– Брачный контракт покойной графини Сент-Клэр, – подтвердил я. – Копия, заверенная Канцелярским судом. Оригинал в архиве, и я его знаю наизусть. Неотчуждаемый траст. Пожизненная рента графу и полное владение старшей дочери и ее законному супругу. Я – законный супруг. Венчание засвидетельствовано, запись в приходской книге поставлена, моя жена совершеннолетняя. Все «извещения» ее отца о незаконности брака и похищении не стоят сургуча, которым запечатаны. И вы это знаете. Полагаю, знали еще до того, как продиктовали графу то письмо.

– Понятия не имею, о чем ты.

– Разумеется, – Я оперся ладонями о край стола, ровно как делал он, нависая надо мной. – Тогда изложу, что будет дальше. Я подаю в Канцелярский суд иск о защите траста моей жены. Это не тяжба о разводе и не спор о меже, попечительский иск обязан быть рассмотрен по существу. Первое, что сделает суд, – затребует полную ревизию финансов графа Сент-Клэра: куда уходила рента, чем обеспечены его векселя, что вписано в закладные. А граф, как мы оба догадываемся, закладывал трастовую землю. Уголовный подлог, отец. Граф – банкрот и глупец, он потянет за собой всех, с кем вел дела, лишь бы скостить себе срок. И где-нибудь на третьем заседании всплывет вопрос: кто скупил его векселя этой весной и на какие деньги нищий граф собирается нанимать адвокатов, чтобы судиться с Канцелярским судом? – Я выдержал паузу. – Публичное разбирательство. Все газеты будут пестреть заголовками: «Герцог Рокуэлл тайно спонсировал мошенника, чтобы отнять приданое у собственной невестки». Замять такое не получится. Каждую строчку будут смаковать за завтраком во всех клубах, где заседают ваши комитеты.

В кабинете стало тихо. Маятник напольных часов отбивал секунды. Под этот звук прошлой осенью я признавался в любви, как в преступлении.

– Ты пришел угрожать мне скандалом, щенок? – проговорил отец медленно.

– Я пришел предложить способ его избежать. – Я выпрямился. – Вы деловой человек и я буду говорить на вашем языке. Скажите, отец, что для вас майорат?

Он молчал, глядя на меня из-под насупленных бровей. Я продолжил сам:

– Кандалы. Вы всю жизнь управляете состоянием Рокуэллов – и не владеете из него ничем. Каждый фунт капитала расписан майоратным актом и привязан к старшему сыну. Ко мне. Вы можете ненавидеть и проклинать меня, но майорат сильнее вас. В конце концов все отойдет мне. Вы не хозяин – а пожизненный управляющий при наследнике, которого презираете. Должно быть, это невыносимо.

Что-то дрогнуло на его лице, и я понял, что попал.

– Но есть выход для нас обоих. Если наследник добровольно подпишет отказ от майората, цепь разрушится. Вы станете полноправным собственником и сможете составить завещание на кого пожелаете. – Я усмехнулся. – Хоть на кузена Джулиана. Он ведь давно у вас на побегушках, готов заглядывать вам в рот и приносить туфли по свистку. Жените его на Агате, и все богатства останутся в семье, а вы получите то, чего никогда не имели: ручного наследника. Который до конца ваших дней будет благодарно лизать руку и не посмеет сказать вам «нет». Согласитесь, я в этой роли не задался.