Но вместо этого я сказал:

– Потому что вам негде жить.

– Я могу спать в деннике рядом с Максимилианом.

– Исключено.

– Генри, я спала под открытым небом, пока добиралась сюда. Чистый денник с соломой – это роскошь по сравнению с…

– Я сказал – исключено, – гаркнул я. Прозвучало излишне резко, но я не мог допустить даже мысли о том, что женщина, которую я люблю, станет спать среди навоза. Пока я жив и еще способен это предотвратить, такого не будет!

– Тогда барак для работников.

Я вспомнил своих конюхов, имевших весьма вольные манеры и пристрастие к дешевому пойлу по вечерам.

– Тоже нет.

Жанет отставила кружку на стол и скрестила руки на груди.

– Тогда какие у вас варианты?

Я скрипнул зубами. Вариант у меня был ровно один, и он мне категорически не нравился. Я обвел взглядом свою каморку. Кровать, умывальник, печь, которая хоть как-то справляется с сыростью, замок на двери.

– Вы останетесь здесь, – кивнул я на свою скромную обитель.

Она вскинула брови.

– А вы?

– Я расположусь в амуничнике, там хватит места, чтобы поставить топчан.

– Но это несправедливо! – она вскочила так резко, что куртка упала на пол. – Я же сказала, что не хочу становиться для вас обузой. Вы не должны уступать мне единственное нормальное место для ночлега. Я не приму такой жертвы!

– А вас никто не спрашивает, Жанетт, – я шагнул к ней, сокращая расстояние между нами до непозволительного минимума. – Это моя конюшня, и здесь я устанавливаю правила. И вы либо подчиняетесь им, либо я прямо сейчас, невзирая на ваше сопротивление, сажаю вас в кэб и отправляю обратно в Сент-Клэр. Третьего не дано.

Она смотрела на меня, гневно сверкая глазами. Мы стояли друг напротив друга, тяжело дыша, два упрямца, потерявших свое место в мире, но отчаянно цепляющихся за остатки контроля. По ее глазам я видел лихорадочную работу мысли. Рациональность боролась в ней с нежеланием быть обязанной.

Она первой отвела взгляд.

– Хорошо, – проговорила тихо. – В конце концов, я теперь ваша подчиненная.

Кивнув, я направился к двери.

– Генри.

Я остановился, не оборачиваясь.

– Спасибо вам.

Простые слова, но от них что-то перевернулось и тоскливо заныло в груди.

– Отдыхайте. Жду вас завтра на конюшне. Рабочий день начинается в семь утра, – сказал я и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Спускаясь по лестнице, я до боли в суставах стиснул скрипучие перила. Моя персональная, невыносимо желанная пытка только что официально вступила в свои права.

Жанетт

Генри ушел. Я слышала, как скрипит лестница под его ногами, потом все стихло.

Я медленно выдохнула.

Было бы проще, если бы он позволил мне ночевать в конюшне. Тогда не было бы этого гнетущего чувства неловкости, ощущения, что я обязана как-то отплатить за его любезность, и досады от того, что выгнала человека из собственной спальни. Но Генри Рокуэлл, как я уже успела убедиться, был упрямцем той редкой породы, с которыми бессмысленно спорить в лоб. Если он принял решение, то окружающие должны были подчиняться беспрекословно.

Это бесило, но я понимала, что корень такого поведения лежит в его аристократическом воспитании. В представлении наследника герцогского дома леди, пусть даже выглядящая, как голодранец с улицы, должна иметь все доступные удобства. Ничего особенного, просто привычка.

Я покосилась на закрытую дверь.

Упрямец. Прямо, как я сама.

Несколько минут я сидела неподвижно, слушая потрескивание дров в печи и равномерную дробь дождя по крыше. После недель под открытым небом и сырости подворотен, один только звук дождя снаружи, когда ты сама при этом в тепле, казался немыслимой роскошью.

Еще одной роскошью, недоступной мне в последнее время, была возможность просто смыть с себя уличную грязь.

Конечно, я не рассчитывала найти в каморке Генри полноценную ванну, но у стены стоял глубокий металлический таз, а у дверей небольшая деревянная кадушка, наполненная водой.

Чайник на печи еще не совсем остыл. Я вылила остатки на дно таза, затем наполнила чайник заново и водрузила его на раскаленную печь.

Пока вода нагревалась, я порылась в шкафчике над умывальником. Нашла чистые полоски грубой ткани – видимо, бывшие полотенца или ветошь для амуниции. Одну из них вполне можно было использовать, как мочалку. Рядом лежал брусок мыла. Не такого, к какому я привыкла в доме графа – пенного и ароматного, а простого, с резким запахом соды и дегтя. Я пожала плечами и, не имея привычки привередничать, взяла брусок в руки.

Я задвинула засов на двери и задернула оконную занавеску, разделась и стянула с себя ненавистные влажные бинты. Вздохнула полной грудью. Это элементарное движение вдруг показалось таким облегчением, что я зажмурилась.

Вода обожгла плечи и сразу начала мутнеть от грязи. Я не обращала внимания, терла до тех пор, пока кожу не начало пощипывать, пока не ушел запах улицы, конюшен и пота. Вымыла жесткие, неровные пряди, тщательно прополоскала прохладной водой. Выстирала бинты и рубашку, повесила сушиться у печки. Накинула на плечи одеяло с кровати и заново поставила чайник – теперь уже ради чая.

Спать не хотелось. Голова была слишком ясной, да и нужно было дать волосам высохнуть, чтобы не испортить Генри подушку.

Ожидая, пока закипит вода, я подтянула к себе стул и уселась на него, подобрав ноги и укутавшись в одеяло, как в кокон.

На столе передо мной лежала раскрытая расходная книга.

Я не собиралась ее читать. Хотела просто закрыть и отодвинуть в сторону, чтобы освободить место. Но взгляд зацепился за колонку текущих трат. Мои глаза невольно расширились, когда я увидела сумму, уплаченную поставщику овса.

Цифра была просто астрономической.

Я придвинула книгу поближе и внимательнее пробежала взглядом по строчкам. Генри вел дела с педантичностью невероятно ответственного человека, но все еще не мог избавиться от привычек богатого хозяина. Покупать самый дорогой овес, переехав в трущобы, было абсурдом. Он по инерции брал для своих лошадей самое лучшее, не зная, что можно составлять прекрасные питательные смеси из жмыха, отрубей и корнеплодов за сущие копейки.

Заинтригованная, я начала перелистывать страницы назад, пытаясь понять, как вообще шли его дела после ссоры с отцом. Сначала я отмотала слишком далеко. Здесь записи вел кто-то другой. Ровным, каллиграфическим почерком на страницах выводились внушительные суммы: отличные доходы от призовых, стабильные крупные поступления.

А потом случилась она – выплата неустойки. Огромная, безжалостная цифра в столбце расходов.

После этого идеальный почерк исчез. Его сменили резкие, угловатые цифры, написанные рукой Генри. Бывший наследник герцога взялся за ведение счетов самостоятельно.

С этого момента финансовая кривая стремительно полетела в пропасть. Новых поступлений не было. Я медленно листала страницы одну за другой, ведя пальцем по колонкам. Я искала перевод из герцогской казны – компенсацию отданных графу денег.

Но ее не было. Ничего, ни единого пенни.

Вместо этого я видела, как Генри обналичил векселя, продал пятерых лошадей, которых выращивал для собственного завода. Постепенное урезание расходов, расчет с уволенными работниками. И наконец переезд из престижного комплекса в это захолустье.

Он пустил с молотка дело всей своей жизни, чтобы выполнить условия нашего пари и вытащить меня из навязанного брака.

На полях одной из недавних страниц виднелась короткая пометка, обведенная кружком: «Купить крепкого мерина для вывоза отходов. Около 20 гиней». Рациональное и крайне необходимое решение для конюшни, оставшейся без рабочих рук.

Я перевела взгляд на расположенные ниже строки расходов. Рабочего мерина там не нашлось, зато была покупка Максимилиана.

Я застыла, не отрывая взгляда от страницы, строчки поплыли перед глазами.