Я отвела взгляд к запотевшему окну, за которым кружилась снежная мгла. Лёгкий укол в подушечку указательного пальца, короткая жгучая боль — и всё. Она помассировала его, сцеживая кровь. Когда я снова посмотрела, она уже прижимала к ранке кусочек ваты, а в флаконе темнело совсем немного моей крови.

— Этого хватит? — спросила я, с удивлением глядя на этот мизер.

— Не будем его баловать, — сказала Перхильда, ловко закупоривая флакон. — Я разбавлю её птичьей кровью — в морозилке как раз есть парочка свежих птиц. Да, ему будет не очень приятно, но терпимее, чем просто кровь животного. Но это лучше, чем ничего, да?

Она сказала это так просто, будто обсуждала рецепт супа. И что самое странное — она ни словом не упомянула Фенрира. Не спросила, где он, что с ним. Будто и так знала. В этой женщине, выглядевшей не старше сорока, была мудрость, которой хватило бы на несколько жизней.

Когда мы спустились вниз, в гостиной царило напряжение. Казимир в нетерпении метался из угла в угол, как голодный тигр в клетке. Движения его были нервными, а взгляд постоянно скользил к двери. Скади сидела в кресле, откинувшись на спинку, и с холодным выражением лица пила чай из грубой глиняной кружки. Она ритмично, раздражающе дёргала ногой. Рядом с ней хлопотал Бьёрн — огромный, неуклюжий, но с поразительной нежностью в движениях. Он подливал ей чай из чайника, поправлял подушку за её спиной, а в его глазах светилось такое детское, безнадёжное обожание, что мне стало его почти жаль.

Когда мы вошли, Казимир буквально бросился к нам. Его взгляд прилип к флакону в руках Перхильды.

— Ну? — выдохнул он, и в его голосе звучала отчаянная, животная потребность.

— Терпение, мой дорогой, — сказала Перхильда, беря его за локоть. — Пойдём на кухню.

Она увела его, оставив меня на растерзание остальным. Я нерешительно присела на край дивана напротив Скади. Бьёрн, закончив свои хлопоты, грузно опустился рядом со мной, отчего мебель аж застонала.

— Так это из-за тебя он рискует, — сказала она, не глядя на меня. Её голос был чистым и холодным, как горный ручей. — Фенрир.

Мне стало неловко, да ещё как. Я почувствовала, как по щекам разливается жар. Я кивнула, не находя слов.

— Да, — прошептала я. — Из-за меня.

Она осмотрела меня так, будто я была странным насекомым, которое выползло не вовремя. Её взгляд скользнул по моей потрёпанной куртке, задержался на перевязанном пальце, на моём бледном, усталом лице. Потом она цокнула языком — звук, полный безмерного презрения.

— Ни рыба, ни мясо, — отчётливо произнесла она. — Что он в тебе нашёл? Кроме, разумеется, твоей «значимости» для этого дома.

Слово «значимости» прозвучало настолько ядовито, что вся моя мнимая важность тут же испарилась, оставив лишь чувство пустоты и неловкости. Я была незначительной. Случайной. Лишней.

— Я лишь экономка, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Нанялась на праздники. Вот и вся моя роль.

— Ради экономок на Крампуса не бросаются, — холодно отрезала Скади. — Даже с учётом твоего… участия. Фенрир не дурак. Значит, в тебе есть что-то ещё. Что именно — мне, честно говоря, не видно.

Бьёрн, сидевший рядом, неожиданно фыркнул.

— Да ладно тебе, Скади, — проворчал он. — Фенрир взрослый мужчина. Сам головой думает. Он и меня спас, между прочим, выиграв нам время.

Скади медленно повернула к нему голову. Её взгляд был подобен шипу.

— Лучше бы здесь сидел он, — чётко произнесла она, — а не ты.

Бьёрн ничего не ответил. Он просто опустил голову, его широкие плечи сгорбились, и он стал похож на огромного, побитого медведя. Мне стало его искренне жаль. У этой девушки просто не было сердца. Создавалось впечатление, что вместо него у неё — кусок горного льда.

Вернулась Перхильда, а следом за ней — Казимир. Он выглядел… лучше. Не здоровым, нет. Бледность никуда не делась, но синева под глазами посветлела, а в осанке появилась привычная ему томная грация. Голод всё ещё поблёскивал в глубине его глаз, но теперь это был скорее тлеющий уголь, а не бушующее пламя. Он бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд — в нём мелькнула благодарность, смешанная с голодным интересом. Видимо, пока я здесь, о спокойном сне можно забыть.

Перхильда, не обращая внимания на напряжённую тишину, прошла к своему креслу у камина и устроилась в нём. Казимир предпочёл держаться особняком — он прислонился к косяку двери, словно стараясь быть и среди нас, и в стороне одновременно.

Перхильда взглянула на Скади.

— Ну, говори, моя дорогая. Что хотела сказать? Ты не зря же пришла, нарушив своё вечное уединение.

Скади отпила чаю, поставила кружку и выпрямилась. Вся её поза выражала решимость.

— Крампус становится неуправляем, — заявила она без предисловий. — Я следила за каждым его пробуждением. Он никогда не набирал такую силу так быстро. Его ярость… она начинает влиять на сам лес. Деревья чахнут у границ его территории. Звери уходят. Он выжигает жизнь вокруг себя.

Перхильда кивнула, сложив руки на коленях.

— Фенрир говорил. В этом году жители начали приносить жертвы раньше срока. И не одну. Их теперь возглавляет Мартин. Неудивительно, что Крампус сильнее обычного. Он насыщается.

— Мартин? — Бьёрн поднял голову, и в его глазах мелькнуло знакомое презрение. — Серьёзно? И что, нельзя было этого выродка просто… припугнуть? Или избавиться от него, пока он всем нам жизнь не испортил?

— Мы не трогаем местных, Бьёрн, — терпеливо сказала Перхильда. — Это правило. Избавившись от Мартина, мы сделали бы только хуже. Неизвестно, какой бы пришёл за ним следующий «Мартин». Зло здесь не в одном человеке. Оно в самой традиции.

— Но они перешли все границы! — Бьёрн ударил кулаком по колену. — Они будят этого урода раньше времени, откармливают его, как на убой! Сами лезут в пасть!

— Чем больше жертв, тем лучше урожай, — тихо напомнила Перхильда. — Меньше вредителей на полях, здоровее скот. Они, как и мы, не могут уйти, Бьёрн. Их семьи живут здесь веками. Они зависят от его… благосклонности. И мне сложно винить их в желании выжить.

Я слушала этот обмен колкостями, и в голове медленно, с трудом, начало что-то складываться. Крампус… это имя я слышала. В контексте Рождества, в страшных сказках для детей.

— Погодите, — не удержалась я, прерывая их. — Вы говорите про Крампуса… но ведь он, если я не ошибаюсь, был спутником Санта-Клауса? То есть… Санта-Клаус существует?

В гостиной на секунду воцарилась тишина. Её нарушил короткий, сухой смешок Казимира. Бьёрн фыркнул. Даже Перхильда позволила себе лёгкую улыбку. Только Скади осталась невозмутима, но в её глазах мелькнула тень раздражения.

— Санта-Клауса не существует, — сказал Казимир. — Прости, если разрушил твои детские иллюзии.

— Но я думала… — я растерянно замолчала, чувствуя себя полной идиоткой.

— Думала, раз есть такие, как мы, то должен быть и он? — Перхильда покачала головой. — Нет, моя дорогая. Как ни печально это осознавать. Крампус — существо иной породы. Видишь ли, «спутником Николая» его сделала христианская церковь, борясь с языческими обычаями. Уничтожить их полностью она не могла, поэтому решила… интегрировать. Перекрасить. Страшного лесного духа превратили в шута, наказывающего непослушных детей. Более безопасную версию.

— Ну и что же он тогда такое? — спросила я, чувствуя, как от всей этой информации слегка кружится голова.

Скади ответила с тем снисходительным тоном, каким говорят с очень глупым ребёнком:

— Крампус — дух. Древний дух зимы, обновления, природных циклов. Он всегда был связан с плодородием, с возрождением земли после холодов. А вы, люди, извратили это, приписав ему роль пугала для ваших отпрысков.

— Вы серьёзно хотите сказать, — медленно произнесла я, пытаясь осмыслить сказанное, — что вы пленили здесь самого настоящего духа плодородия?

— Я был против с самого начала, — мрачно проворчал Бьёрн.

— А я просто в сторонке стоял, — пожал плечами Казимир, изучая свои ногти. — Мимо проходил и, так сказать, неудачно заглянул.