Дорогу до комнаты я помнила смутно: полубессознательное состояние, невыносимо тяжёлая голова. Всплывали обрывки: как он вёл меня по тёмному коридору, запах его кожи так близко. Как его шершавые пальцы расстёгивали моё промокшее пальто — с удивительным терпением, будто разбирали хрупкий механизм. Как он разжигал печь, а я сидела на краю кровати, уставясь в его спину, и чувствовала, как дрожь понемногу отступает, сменяясь всепоглощающей, почти животной усталостью. Рядом с ним я и вправду чувствовала себя… безопаснее. Почему — объяснить не могла. Может, потому что он был сильным, а я так измоталась, пытаясь быть сильной в одиночку.

Сейчас в комнате пахло лишь старым деревом и холодным воздухом. Его запах, который на секунду показался мне витающим в воздухе, — должно быть, просто привиделся. Блажь, Элинор, всего лишь блажь.

С трудом оторвавшись от подушки, я поплелась в ванную. Горячая вода — настоящее чудо в этом медвежьем углу — смыла остатки липкого, засевшего глубоко внутри страха. Я внимательно смотрела на своё бледное отражение в потускневшем зеркале и не находила в нём сумасшедшей. Видела испуганную, измождённую женщину, но не безумную. Я была в порядке. Я должна была быть в порядке.

Живот предательски заурчал, напоминая, что вчерашний завтрак благополучно остался где-то в лесной чаще. Ну что ж, видимо, отъесться мне здесь тоже не грозит. Пора готовить еду.

Я вышла в коридор, уже машинально прислушиваясь к скрипу половиц. И замерла. В дальнем его конце, у поворота в ещё не исследованное мною крыло, мелькнула женская фигура. Высокая, стройная, в простом тёмном платье. Длинные светлые волосы скрывали её лицо.

Горничная? Значит, она всё-таки существует?

Сердце застучало чаще. Не думая, почти на автомате, я двинулась за ней. Она скользила по коридору бесшумно, будто вовсе не касаясь пола, и подол её платья колыхался в такт беззвучным шагам. Я ускорилась, почти перешла на бег, но расстояние, между нами, не сокращалось. Она вела меня вглубь дома, в лабиринт потемневших от времени коридоров, где я ещё не бывала.

Наконец мы упёрлись в тупик. Глухую стену, увешанную старым, выцветшим гобеленом с изображением охоты на оленя. Женщина остановилась, всё ещё повёрнутая ко мне спиной. Я затаила дыхание в напряжённом ожидании.

Она медленно повернулась.

Под сенью длинных волос не было лица. Вернее, оно было, но размытое, будто подёрнутое дымкой, без единой чёткой черты. И от этого становилось ещё страшнее. Она подняла бледную, почти прозрачную руку и приложила длинный палец к тому месту, где должны быть губы.

— Тсссс, — прошептал воздух, хотя её губы не шевельнулись.

А потом она сделала шаг назад. И ещё один. И растворилась в стене, словно та была соткана из тумана.

У меня похолодело внутри. Сердце бешено заколотилось, уходя в настоящий галоп.

— Опять? — прошептала я себе, сжимая виски. — Опять я вижу то, чего не должно быть? Нет, нет, нет. Этому должно найтись какое-то разумное объяснение.

Я вплотную подошла к стене и провела ладонью по её поверхности. Шершавые, холодные обои. Никаких секретных дверей, ни щелей — лишь глухая, непробиваемая преграда. И всё же почему-то именно это место казалось мне теперь самым подозрительным во всём доме.

Хорошо, Элинор. Допустим на минутку, что это не очередной твой безумный приступ. Что этот… призрак… хотел тебе показать?

Я принялась обстукивать стену, стараясь делать это как можно тише. Сначала в ответ раздавался сплошной, глухой звук. Но в одном месте, скрытом за гобеленом, тон внезапно изменился, став более звонким, пустотелым.

— Так-так, — произнесла я сама себе. — Здесь пустота.

Я приложила ухо к прохладным обоям, затаив дыхание. Может, она подаст оттуда знак? Может, я услышу голос из-за стены?

И в этот момент, когда я почти была уверена, что что-то слышу, прямо надо мной раздалось вежливое, но чёткое:

— Кхм-кхм.

Я взвизгнула и отпрыгнула от стены, как ошпаренная. Передо мной стояла женщина. На вид ей можно было дать лет сорок, но в её глазах светилась такая древняя, глубокая мудрость, что возраст становился совершенно неважен. Длинные, слегка растрёпанные тёмные волосы с проседью были заплетены в толстую косу. Одежда её была старомодной, но исполненной вкуса: длинная юбка, блуза с высоким воротником, на плечах — узорчатая шаль. Она смотрела на меня с безмятежным, но живым любопытством.

— И что это вы тут поделываете, дорогая?

— Я… ничего, — выдавила я, чувствуя, как горит лицо. — Просто… осматривалась.

— Как-то не похоже, — она усмехнулась, и в уголках её глаз заиграли лучики морщинок. — Но вы зря теряете время. Там ничего нет.

— Но я… — я беспомощно махнула рукой в сторону стены.

— Я хочу есть, — мягко, но не оставляя возражений, перебила она меня. — Разве вам не положено готовить завтрак? Или я что-то путаю?

Я смутилась, почувствовав себя нелепой школьницей, пойманной за списыванием.

— Нет, не путаете. Я экономка. Элинор.

— Очень приятно. Я Перхильда. Въехала вчера вечером, — она легко развернулась, и её юбка зашуршала по полу. — Идёмте, дорогая. Морить голодом гостя — дурной тон.

Её уверенность была настолько заразительной, что я, не сопротивляясь, поплелась следом. Она уверенно вела вниз, не глядя по сторонам, словно знала этот маршрут наизусть.

На кухне Перхильда уселась за стол, грациозно сложив руки, и принялась выжидающе постукивать пальцем по столешнице.

— Я надеюсь, вы готовите лучше Фенрира, — заявила она. — Он, конечно, силён во многих вещах, но его кулинарные познания ограничиваются мясом — вечно недожаренным и сочащимся кровью. Совершенно забывает о ценности прочих продуктов.

Я, вспомнив наш вчерашний ужин, не могла с ней не согласиться.

— Вы правы, мне стоит разнообразить его рацион, хотя бы пока я здесь. Организму нужны и другие витамины, — машинально ответила я, доставая сковороду и принимаясь за яйца и колбасу из холодильника.

— О, дорогая, вы всегда можете остаться и подольше, — весело откликнулась Перхильда, наблюдая за моими действиями с одобрением. — Не думаю, что он будет против.

— Вы, я смотрю, здешняя? — перевела я разговор, чувствуя, как снова смущаюсь.

— Да, дорогая. Родом отсюда.

— А Казимир тоже местный? Почему же вы тогда все здесь, в этом доме? Это что, своего рода санаторий?

— Это традиция, — просто ответила она. — Мы делаем так каждый год.

— Но зачем? — не унималась я, чувствуя, как разгорается любопытство. — Что вас всех сюда тянет?

Перхильда задумалась, и её взгляд стал тяжёлым, проницательным, будто она взвешивала, сколько правды мне можно отпустить.

— Слишком много будите знать — скоро состаритесь. Вы этого хотите, дорогая?

— Простите, просто… это странно, — пожала я плечами, переворачивая на сковороде шипящую колбасу.

— Что странного? — она приподняла бровь. — Вы местных-то видели? Уж лучше тут, чем среди этих деревенщин. С ними разговаривать — только время терять.

Вспомнив Ганса, его наглый взгляд и тяжёлый перегар, я невольно содрогнулась и мысленно с ней согласилась.

В этот момент на кухню вошёл Фенрир. Он замер на пороге, широко расправив плечи, и лениво потянулся, точно только что проснувшийся хищник.

— Пахнет вкусно, — произнёс он, и его низкий, грудной голос заполнил собой всё пространство кухни. — Не смог пройти мимо.

Перхильда улыбнулась, и в её улыбке было что-то материнское и насмешливое одновременно.

— А ты, как всегда, вовремя, Фенрир. Чуешь, где пища готовится.

Я разложила завтрак по тарелкам, и они оба устремились к еде с таким видом, будто не ели целую неделю. Я же отступила вглубь кухни, к раковине, решив перекусить там же и оставить их наедине. Пока я ела, я невольно ловила обрывки их приглушённого разговора.

— С каждым годом нас меньше, — сказала Перхильда, не глядя на Фенрира.

— Я знаю, — он отпил глоток чая, и его лицо омрачилось. — Лес становится беспокойнее. А люди… люди забывают.