Он оборачивается, кивает. Здоровается. Я здороваюсь с ним в ответ. Интересно, по мне видно, что я зэк? Официальный и неофициальный убийца, несмотря на то, что с меня действительно сняли часть эпизодов, хотя я проходил в суде по каждому, в той или иной степени.

Первой разрешилось дело Татьяны Шуйко. Оно было очень долгим и нервным. Общественный резонанс всё-таки поднялся. Как и хотела Есеня, я изменил показания, что Шуйко налетела на Кравченко в порыве ярости, после того, как я поделился с ней своими подозрениями по поводу причастности соседа к пропаже её дочери. В итоге, это даже сыграло ей на руку. Ей много раз меняли квалификацию статьи, в итоге каким-то чудом Шуйко получила облегченную версию — убийство в состоянии аффекта, и всего два года. Недавно созванивались — уже вышла, говорит — Ванька в полном порядке, и Таня вроде ни на кого из нас не злится. Общественный резонанс помог мне с другим эпизодом. Пресса отчитывалась о ходе следствия. Тело Дарьи Шуйко было найдено, вина Кравченко доказана. И тогда в следственный комитет пришла Королёва, которая тоже захотела, чтобы тело её дочери нашли. Как же я обосрался, потому что это полностью противоречило показаниям, которые я уже успел поменять. Королёвой повезло не так, как Шуйко, шумиху не поднимали, она получила шесть лет, но тело Кристины Королёвой так же было найдено. Я получил новую статью за то, что не сообщил об известном мне преступлении и штраф — сто кусков, но по делу прошел свидетелем. Убийство Сорокина с меня тоже сняли, ввиду отсутствия доказательств. Новые показания гласили, что я просто попутал день, когда подрался в парке, непонятно с кем. Смерть Сорокина так и осталась висяком.

Самое смешное, что с меня не удалось убрать четвертый эпизод. Случайная мокруха, которую я ждал как шанс попасть под следствие, рассчитывал, просто пройти подозреваемым, но в итоге тоже пожалел женщину, убившую сожителя. Вот и дождался. После долгих разбирательств мне дали девять лет. Звучит странно, но мы с Есеней чуть не умерли от счастья. С учетом того, что четыре — я уже отсидел. Почти половина срока. Меня отправили в колонию общего режима, где у меня началась совсем другая жизнь. Если бы я знал, что срок будет настолько маленьким, я не стал бы скандалить с сокамерниками в СИЗО, но я получил много ненужных отметок в деле, и это мешало подать заявление на условно-досрочное освобождение. Зато в колонии, я вёл себя как шелковый, и в итоге вместо девяти лет отсидел чуть меньше семи.

Мы с Есеней ни разу не виделись с тех пор, как она оставила мне снимок УЗИ, а я сделал ей предложение. Мы до сих пор не женаты, но надеюсь, что скоро это исправим. Пока я находился под следствием, ей нужно было беречь себя, а потом я решил, что нечего ей мотаться по зонам. Да и куда деть Машу?

Маше один год и девять месяцев. Знал бы кто, что я чувствовал во время Есениной беременности. То одно, то другое, пол года на сохранении. Этот период был намного страшнее всех разбирательств. Я старался успокаивать её с самым спокойным лицом, а самого ужасно куматозило. Но ничего, прошли и это. Главное, что родилась здоровой. Есеню тоже плавно отпустило. Конечно, её семья узнала, кто является отцом ребенка. Радости было мало, предвкушаю знакомство с будущими родственниками.

Как порядочный папка–зэк, возвращаюсь домой с подарками. Маше купил куклу, Есене — кольцо и сережки. Даже не смотря на свежесть майского дня и новую одежду, ощущаю от себя стойкий запах сырости, который успел въесться под кожу. Надеюсь, однажды отмоюсь. Вообще от всего. Наш дом самый дальний в посёлке, стоит вдалеке от всех, у березовой рощи. Природа здесь особенно красивая, и птицы щебечут ещё громче. Трава радует глаз сочным, спелым зеленым цветом.

Вижу вдалеке знакомый дом — и сердце начинает биться чаще. Прибавляю шаг. Почему-то я представлял себе, что мои девчонки будут встречать меня около забора, но чем ближе я подхожу, тем отчетливой вижу, что на улице никого нет. Калитка скрипит в такт скрипу в груди. Участок выглядит иначе: появились огороженные клумбы, пока почти пустые после зимы. Слева от дома натыканы тонкие, молодые стволы, с пробивающимися почками. Похоже, Есеня всё-таки насажала яблонь, но деревьями они станут только через несколько лет. Ближе к крыльцу стоит маленькая детская горка, пластиковая, совсем низкая. Рядом крошечное оранжевое ведро, возле него рассыпаны игрушечные лопатки и грабли. От этой картины в груди щемит особенно сильно.

Я осторожно поднимаюсь на крыльцо, опускаю стальную ручку вниз. В нос тут же бьет ароматный запах домашней еды. Но меня по-прежнему никто не встречает.

— Есть кто дома? — спрашиваю немного взволнованно.

Из-за дверного косяка выглядывает голова. На светлых волосах накручены непонятные большие, круглые липучки, испуганные голубые глаза ошарашено хлопают ресницами. Глаза выглядят немного странно, потому что накрашен только один.

— Ты почему так рано? — спрашивает растерянно, — Мы думали, ты приедешь только через час.

Есеня выбирается в коридор. В руках — тушь для ресниц, на теле — моя старая футболка. Мы оба замираем и смотрим друг на друга, всё ещё не делая шаг навстречу. Я улыбаюсь. Она тоже. Просто стоим и рассматриваем друг друга. Внезапно из-за её спины проносится небольшой ураган, почти врезается в меня, но успевает затормозить вовремя, остановившись буквально в тридцати сантиметрах. Пятится, внимательно смотрит на меня снизу вверх. Глаза удивленные, круглые. Зеленые, как у меня. Конечно же, я видел много её фотографий, но сейчас Маша кажется мне совсем другой.

Я осторожно опускаюсь на корточки, протягиваю к ней руки, слегка улыбаюсь, но улыбка больше тревожная, чем радостная. Она совсем не знает меня, может испугаться. Наверное, не стоило сразу пытаться её потрогать. В коридоре стоит удивительная тишина. Маша растеряно медлит, продолжая меня изучать, но на Есеню не оборачивается. А потом делает первый шаг навстречу. И второй. Я чувствую, как мои плечи некрепко обхватывают маленькие руки, а пушистая голова касается моей шеи. Горло дергается спазмом, я крепче прижимаю Машу к себе, вдыхаю запах её волос. От неё пахнет чем-то чистым и уже любимым. Такая крошечная. Тёплая. Моя. Замираю на несколько мгновений. Как же долго я ждал этой встречи. Поднимаю глаза на Есеню. Плачет. По одной щеке сползает черная полоска краски. Почему-то я и не сомневался, что она встретит меня в каком-нибудь долбанутом виде. Маша отодвигает от меня голову, внимательно рассматривает, я вижу как её зрачки быстро бегают по моему лицу.

— Ты кто? — говорит очень забавно, и я начинаю смеяться.

Достойная дочь своих родителей. Вся в мать. Сначала обнимается, а только потом разбирается кто это.

— Папа, — поизношу мягко. Это очень непривычно звучит. Хотя я чувствую себя отцом, но я никогда не произносил это вслух.

— Папа? — переспрашивает подозрительно, хотя я уверен, Есеня тоже показывала ей мои фотографии и рассказывала обо мне. Мы даже как-то болтали по видео связи, но она будто меня не узнаёт или не помнит.

Маша строит ещё более подозрительную гримасу и о чем-то думает.

— Это мама, — она оборачивается назад, тычет в Есеню пальцем. Знакомит. Потом снова поворачивается ко мне и прикладывает к груди маленькую ладонь. — Я — Мася.

— Я знаю, — улыбаюсь и ещё раз прижимаю её к груди, опускаю на неё голову, чмокаю куда-то в район крохотного уха, — Корнева Мария Сергеевна.

Мы не могли вписать меня в свидетельство о рождении. Теоретически — могли, но фактически никаких свиданий, где я мог бы стать потенциальным отцом у меня не было. Но это же Есеня. Она могла дать ребенку любое отчество, но фамилию — только свою. Поэтому она просто пошла и поменяла её. Стала Корневой, значит и Маша — тоже.

Поднимаюсь во весь рост, обхватываю Машу одной рукой, второй — тянусь к Есене. Я ужасно по ней соскучился и почти забыл ощущения от её касаний. Зато сейчас вспомнил.

При ребенке целоваться не особо комфортно, но мы это делаем, Маша крутится, пытается с меня спрыгнуть. Отпускаю её, обнимаю Есеню двумя руками, стараюсь прижать как можно ближе, чтобы почувствовать не только кожей. Слышу как за спиной шуршит мой пакет. Полицейские корни дают о себе знать — Маша проводит обыск, молча изымает коробку с куклой и уносится прочь. Она совсем маленькая, ещё не понимает значимость этого момента. Как минимум для меня и её мамы. Мы с Есеней молча прижимаемся друг к другу, она еле слышно мурчит что-то приятное, потом я отодвигаюсь, провожу рукой по её щеке, рассматриваю изменившееся лицо, которое стало намного краше, губы зажили, синяков под глазами больше нет. Мне хочется сказать ей так много. И я знаю, что ей тоже хочется. Но не сейчас. Вечером или ночью. Я знаю, что она чувствует что-то похожее. Поэтому я глажу её ещё раз, широко улыбаюсь и произношу нашу стандартную фразу, которая в своё время спасла нас от кучи вопросов, ответов на которые, до поры до времени лучше не знать, что бы не сойти с ума.