– Дорогая, мы едем смотреть на смерть коммивояжера, а не хоронить его.

– Дорогой, не отвлекайся от дороги и разучивай свою предсмертную речь. Если даже сегодня ты выживешь, то завтра я буду смотреть на тебя сквозь прицел!

Вот что значит «боевой настрой»!

Посетителей, что удивительно, был полный зал. Правда, почти никого нашего возраста, но ни меня, ни Эрику это не смутило. Заняв свои места, мы оба с удовольствием отдали должное мировому шедевру, поданному в классической интерпретации. После антракта, в течение которого госпожа вампир милостиво приняла ухаживания в виде бокала чересчур дорогого коньяка, я понял, что вполне могу выжить и даже оказаться прощенным, если мы потом заедем куда‑нибудь заесть и запить впечатления. Запомнив эту ценную мысль, я и себе взял стаканчик омерзительно дорогой, но довольно качественной, бурды.

– И мне еще один! – требовательно пихнули меня в плечо.

Кажется, надо было брать другую девушку. Эта мне как‑то дорого выходит…

///

– … а потом он посадил мне на нос огромного таракана! – эта фраза заставила Гритта весело фыркнуть, от чего на него надулись. Недолго, секунды на три. Огромный пук сладкой ваты, которой лакомилась японка, не давал ей шансов на уныние. Как и всё остальное вокруг.

Единственный парк развлечений Апсародая был огромен, обихожен и набит радующимися людьми так, как будто бы они были в Атланте или, как минимум, в элитном округе Майями, но никак не в городе, где звук выстрела был явлением насквозь привычным и рядовым. Взрослые, дети, подростки, вся эта толпа с упоением жарилась на солнце, пробуя аттракционы, пожирая вредную и сладкую снедь, знакомясь, пихаясь и веселясь.

Для Юки это было похоже на рай, если судить по энтузиазму, с которым девушка нырнула в этот праздник. Из головы Мария тут же вылетели все тревожные мысли, ему приходилось отслеживать беснующуюся кицуне, которая, казалось, хотела попробовать всё, сразу и одновременно. Вот так, бегая за белобрысой негодяйкой, проверяющей все стенды подряд и интересующейся качеством любой глупой игрушки, которую она только видит, Гритт смог хоть как‑то расслабиться, выгоняя из себя напряжение перед завтрашним днем.

Они покатались на всех каруселях, потолкались на электрокарах, совершили обязательное паломничество под небеса на колесе обозрения. Там выяснилось, что Юки плохо переваривает высоту, так что она чуть не порвала блондину футболку, вцепившись в него что было сил. В тире ему, несмотря на всю подготовку, удалось выбить лишь на редкость уродливый приз в виде совершенно непонятной кракозябры, но вкогтившаяся в это уродство кицуне чуть ли не полчаса убеждала, что безобразная плюшевая хреновина с пришитым длинным красным языком – то, о чем Широсаки мечтала и эту, и парочку прошлых жизней.

Марию было стрёмно даже нести эту гадость.

Затем они сделали перерыв, нырнув в дом ужасов. Хитрые устроители этого места повесили на аттракционе табличку, сообщающую всем желающим, что там, внутри, работают кондиционеры. Перегретый наемник не смог пройти мимо и затащил боящуюся заранее белобрысую егозу внутрь, желая охладиться. Результат посещения оказался удовлетворительным – Широсаки наоралась от ужаса, Гритт охладился, а одному фальшивому оборотню с огромными клыками, от которого блондин отмахнулся ранее выигранной игрушкой, тоже довелось закричать от страха.

Пройдясь еще немного и купив парочку японских масок (не менее отвратных, чем игрушка), они пошли в кафе, объедаться мороженым и делиться впечатлениями. На улице уже была ночь, но, по местным меркам, её можно было считать поздним утром везде, кроме парка аттракционов. Домой Барон и Няшка возвращались более чем довольные проведенным временем.

Только, как оказалось, приключения для них только начинались. Через час дома нарисовались Ворон и Недотрога, находившиеся в процессе возобновления своих дружеских отношений, то есть – «на рогах». Нализавшиеся товарищи вовсе не собирались останавливаться на достигнутом, а собирались подключить к процессу всех остальных. Счастливое исключение выпало лишь бинтуронгу, а вот всем, имеющим в своем репертуаре человеческую речь, было нечего предоставить нахрапу буйной вампирессы и настойчивого до изумления русского.

Марий попытался сбежать, позвонив Агнешке, только его углядела пребывающая в весьма воинственном настроении вампиресса, от которой сбежал вместе с Нормой слегка пьяный альв, закрывшийся в своей комнате, так что полячка‑католичка, одевшаяся в мирское и предвкушавшая себе тихое рандеву, оказалась атакована целой грудой подпитых наемников, которые уволокли их с Гриттом на «романтическое свидание»… в «Жирного кота».

По пути, да и в самом кабаке, Эрика с монахиней принялись собачиться, заливая в себя спиртное, Петр присел на уши окосевшей Юки, а сам Барон, выдув с горя полбутылки виски, трепался за стойкой с барменом, которому как раз было нужно следить за блондином. Как оказалось, блевать на собственноручно побитых мексиканцев весело и полезно для реноме, но что‑то больше никто из постоянных посетителей не стремится оказаться на их месте и опасается повторения. Оно, кстати, чуть не произошло, потому что спевшиеся и спившиеся полячка с брюнеткой снова что‑то не поделили, от чего пришлось их разнимать.

Красовский, отняв у Мария Эрику, сказал, что им пора домой, а ему посоветовал как следует повеселиться… и оставил задумчивого начальника с весьма неслабо накушавшейся монахиней, которой так и не предоставили возможность подраться.

Несмотря на эту заминку, возвращающийся утром блондин был более чем доволен прошедшим «праздником», ему ярко продемонстрировали, что слегка (ладно, не слегка) пьяная и сильно возбужденная женщина способна как на вызывающие поступки, так и на неочевидные решения, причем, в относительно публичных местах. Это было достаточно свежо, внеся новую струю в сложные отношения между ним и монахиней, которую бы, наверное, не только бы выгнали из монастыря за прошедшую ночь, но и предали бы анафеме.

Дома же Марий Гритт познал, что не только у Агнешки был большой запас сил и энтузиазма. Если же Эрика Хатсбург, вновь спящая в комнате Петра (одна), всего лишь попыталась продемонстрировать, что умеет танцевать стриптиз, а затем горланила песни в караоке, мучая уши русского, то вот Широсаки…

…кицуне споила Норму. Планомерно, методично, прибегая к помощи всех, стоящих на ногах, японка итальянского происхождения, сидя на кухне, накачивала себя и смуглую девушку алкоголем, одновременно с этим болтая… о чем, Красовский не помнил. У него была пьяная и раззадоренная брюнетка, жаждавшая его внимания и участия, а может быть, и чего‑то большего. Так что обе девушки уснули за столом, и их пришлось разносить по комнатам…

Не суть важно. Главное то, что сам русский, перед тем как упасть спать на диван, неуверенным тоном сообщил уставшему и тоже нетрезвому Марию, что, либо у него галлюцинации… либо под конец самой необычной пьянки, которую только можно представить, он, кажется, слышал голос Нормы, отвечающей на заплетающееся бубнение Широсаки!

Джузеппе Карузо, он же Пескаторе, то есть Рыбак, оказался ровно тем человеком, образ которого приходит на ум, когда ты думаешь о старой итальянской мафии. Невысокий, грузный, широкоплечий, лет под шестьдесят, с удивительно густыми, хоть и совершенно седыми волосами, зачесанными назад. Широкое, но невыразительное, лицо с глазами‑иглами, не отрывающимися от нас с Гриттом, по мере нашего продвижения к столику. Рыбак напомнил мне парочку боссов из моей прошлой жизни, но не так, чтобы сильно. Там у нас каждый, вознесшийся на вершину, проходил свою мясорубку, а здесь… Здесь мы подходили к человеку, прожившему большую часть жизни с чистыми руками.

Нет, я вовсе не имею в виду, что почувствовал отсутствие грехов на поджидающем нас итальянце, скорее другое. Он грешил с ручкой в руках, подписывая договора и составляя записки лейтенантам, он совершал преступления в комфорте, сочиняя схемы и планы, он ворочал делами, прикрытый от низменных проблем простыми «быками». Такой человек давным‑давно разучился смотреть на вещи «просто». Он презирал простоту, смотрел на неё сверху вниз.