Денег у меня не было, грабить кого‑то в Старом городе и так было бы маразмом, а ради двадцати семи проституток… чересчур экстравагантным даже по моим меркам. Но это не значит, что совсем ничего сделать было нельзя. Всё‑таки, какой джентльмен может проигнорировать полуголую красивую голодную плачущую женщину, даже если он не планирует её трахать?

Я набрал номер, и на звонок, к моему удивлению, сразу ответили.

– ТЫ?!? Чего хочешь⁈ – испуганно наорал на меня в трубку нервный женский голос чрезвычайно известного в Китае блогера.

– Хочешь плюнуть матери в лицо так, чтобы она десять лет утиралась? – поинтересовался я в ответ.

– ДА!!

– Десять штук баксов.

– ЧЁ?!!

Через пять минут деньги были у меня на счету. Через десять я пил ту прозрачную бурду, которую китайцы выдают за чай и смотрел на вновь ревущую Мэй Юн. Через пятнадцать минут она, уже переодевшись, стояла у подъезда, пронзительно вопя как потерпевшая, собирая, тем самым, себе помощниц на рынок для оптовых закупок продовольствием. Встречал я их, перекуривая с невысоким щупленьким азиатом, пришедшим в гости как раз к Мэй Юн, и уже совершенно потерявшим надежду, что уйдет отсюда живым, несмотря на все моё убеждение. Ну не мог же я позволить ему убежать! А вдруг бы он не вернулся бы больше никогда⁈

Пресловутую Энку я дожидался в обществе двух десятков женщин, любящих меня за еду. Сугубо платонически любящих, что было особенно ценно в контексте происходящего, а то, если бы я сказал, что любящих с набитыми ртами, то безусловно польстил бы себе.

Энка, тощая, мелкая и довольно страшноватая девица с лягушачьим ртом на обезьяньей рожице, вернулась через час, накинувшись на разваренный рис с овощами так, как будто не ела весь последний месяц. Пришлось натурально вынимать её из‑за стола, удерживая в одной руке саму девицу, орудующую палочками для еды, а во второй – её миску, откуда та, совершенно не смущаясь своего подвешенного состояния, продолжала жрать.

– Чур, не трахать! – лишь предупредила, пока я нес её в свободную комнату, – У меня уже опухло всё!

– Совсем охренели мужики, уже и девок не кормят… – лишь покачал головой я, занося добычу и располагая её на кровати, где та продолжила трескать рис, – Рассказывай, что узнала.

– В рот дают, но не еду! – энергично кивнули мне в ответ, – Еще и ржут, что так типа сосём лучше! В общем‑то, так и есть…

– Я у тебя сейчас миску отниму…

– Поняла‑поняла! Слушай!

Новостей мелкая проститутка притащила аж две. Первая была мне менее интересна за счет того, что Энка сыпала именами, в которых нужно было разбираться с Кси Тинг и бутылкой водки. Единственное, что внятно изложила голодающая «ночная бабочка» – была её точная уверенность, что восточные банды Апсародая что‑то мутят. Не конкретно «что‑то», а ведутся переговоры, разговоры, тёрки и прочие контакты, которых в прежние времена не было. Всё‑таки, те же китайцы с японцами почти на ножах, малазийцы тайцам как кость в горле, славяне…

– А они‑то причем? – удивился я.

– Ну они тоже типа почти востоком считаются, – не задумываясь выдала мне мелкая путана, чуть ли не вылизывающая тарелку, – А чо?

– Ладно, давай дальше.

Россия, у этой страны проблемы с соседями в любом мире. Слишком большая территория, слишком много всего ценного и слишком злые аборигены, никак не желающие понять нужду других наций в бесплатных ресурсах. В результате что? Местные грубые варвары, то есть русские, цинично и бездушно, совершенно антигуманными и противодемократическими методами бьют по пальцам честных предпринимателей, с любовью тянущим к ним свои загребущие руки. За что считаются недоразвитыми империалистами, шовинистами, коммунистами, мерзавцами и фашистами. В принципе, соседям больше ничего не остается, так как у русских обычно дубина больше настолько, что ввязываться в драку – самоубийство.

Впрочем, я отвлекся, патриотизм взыграл. Тем временем стахановская путана Энка, вылизавшая всю тарелку, смачно отрыгнула, почесалась, а затем выложила вторую часть своей информации:

– Я там, когда отпускали, бегала подмываться, а потом на балконе курила по‑быстрому, – поделилась она, – Вот, услышала, как мужики этажом ниже балакали – какие‑то япошки сидят у Хендриксов! Знаешь таких?

– Знаю, – задумался я вслух, – Они же, вроде, американцы? Не переваривают восточников? Тайцев стригут?

– Во‑во, – охотно закивала девчонка мне в ответ, – Был у меня один из них пару лет назад. Вонючий, грязный, бухой. Не знал, что я английский понимаю, трахал и всё матерился, что ему шлюха узкоглазая досталась, не смог нормальную найти. Потому мне за ухо и зацепилось!

А вот это было натурально странно. Реднеки Басолана, Хендриксы, живущие на востоке острова, были, когда‑то, натуральными американцами, переехавшими лет тридцать назад в эти места. Метисов они, конечно, понаделали, но семья у них большая, так что традиции остались те же. Чтобы они держали в гостях японцев? Гм. Чтобы японцы жили в доме, где хозяйничают Хендриксы?

Новость стоила того, чтобы сказать «фас» людям Маркхейма.

Покинув обитель сытых служительниц греха под благодарные вопли наевшихся женщин, я взялся за телефон, но тот решил, что у меня есть более насущные дела, зазвонив первым.

Интерлюдия

В Старом городе убийством никого не удивишь, но только если ты новичок. Именно они, свежеприехавшие, режут и стреляют друг друга, как и члены мелких полуголодных банд, стиснутых со всех сторон куда более зубастыми и сытыми хищниками. Тут да, тут трупы появляются каждый день. Однако, убийство простого жителя… ну нет, не какого‑нибудь полуголодного тайца с окраин, залетевшего под шальную пулю, а вполне себе приличного инвалида, хозяина салона холодного оружия, да еще и у него дома – это нечто совсем другое.

– ¡Ah, chingada madre, güey! ¡Te hicieron pura mierda con ese pinche machete! ¡Te juro que les voy a partir su puta madre a esos hijos de la chingada, uno por uno, con las manos!

Сильвио редко переходил полностью на испанский, но здесь он просто не сдержался, выдав тираду пронзительным рёвом, предвещающим трупы, кровь и возмездие. Его друг, один из немногих, кого Ла Диспенза мог бы назвать «каброном», совершенно безвредный мужик, занимающий почти тем же бизнесом, что и сам Сильвио, сидел сейчас на своём кресле‑каталке, изрубленный мачете как свинья, на которой тренируются лесные партизаны!

Одного из самых безобидных парней города не просто зарубили, как скот, его буквально нарубили, почти разделали на части!

Сильвио знал трупы, читал их как открытую книгу. Он знал людей, которые делают трупы, со многими из них он пил, со многими дрался, многих отправил на тот свет. Сейчас, глядя на облепленный мухами труп своего другана, Ла Диспенза не просто матерился, проклинал и обещал месть, нет. Он смотрел , он узнавал , он видел .

Старину Яцеха убил не залетный наркоман, не маньячилла какая‑нибудь, не поехавший негр с окраин. Маньяки бы не узнали о безногом инвалиде, а если бы узнали, то выбрали Ковальски не за тем, чтобы чисто грохнуть, они бы поиздевались. Остальные потенциальные убийцы бы здорово распотрошили хату поляка, тут было чем поживиться! Нет, чингада мадре, каброна убивал кто‑то другой. Кто‑то довольно высокий и дьявольски сильный! Настолько мощный, что смог шутя вырывать из тела, костей, черепа Яцеха мачете раз за разом, чтобы обрушивать на него удар за ударом!

Уж кто как не Сильвио Касадоре знает, что такое – прорубить человеку череп мачете!

Ла Диспенза еще постоял над телом, удерживая себя от того, чтобы начать действовать. Что делать пока было непонятно, а бегать по улицам, стреляя в воздух и вопя проклятия… ну, ему уже давно не восемь лет. Тем не менее, желание отомстить жгло одноглазого изнутри. Он, конечно, тот еще отбитый тип, но прекрасно знает, что есть люди, которых можно  убивать, есть те, кого нужно  убить, но также есть целая куча тех, кому полагается жить в мире. Яцех не принадлежал к людям пороха и пули, несмотря на то что продал кучу опасной стали, которой угробили кучу народа. Поляк был мирным домоседом, отличным типом, хорошим игроком в покер!