— Разве только одну-единственную ночь с Эббой, — хитро подмигнул Кутвин.

Оба улыбнулись. Эбба — притча во языцех Рейкдорфа, мать десяти детишек, столь же широкая и объемная, сколь высокая. Ее муж, Бруни-булочник, был настолько мал и тщедушен, что всех поражало не только то, как им удалось произвести на свет столь здоровое потомство, но и как вообще ему удалось пережить столь тяжкое испытание.

— Вот спасибо за сей образ, — сказал Венильд. — Теперь охота на неупокоенного чемпиона норсийских кровей кажется мне не такой жуткой.

— Вот, видишь! Я же говорил, что могло быть и хуже.

Кутвин приобнял Венильда за плечи, и они вместе направились к центру Геофона, где все люди и лошади охотничьего отряда ждали сигнала предводителя выступать. Тридцать всадников в блестящих кольчугах, тяжелых мехах и полушлемах из покрытой бронзой стали — лучшие в Рейкдорфе воины. Поверх доспехов они носили белые плащи, которые на шее скреплял торквес в форме креста из четырех скрещенных рук — символа их братства, избранного прежним маршалом Рейка.

Многие из них были закаленными ветеранами, которые смогли выстоять в боях на передовой с мечом в руке и выжить, а значит, они являлись не только выдающимися витязями, но и любимцами богов. Несколько воинов были совсем юношами, которых восставшие мертвецы принудили возмужать раньше времени.

Все вызвались добровольно, ни у кого не было жен, ни один не был отцом.

Зигмар не хотел, чтобы в Рейкдорфе прибавилось сирот и вдов; война против мертвецов и так породила их достаточно.

Один воин стоял отдельно от прочих: высокий мужчина с бритой головой, на которой красовалась полоса волос, сбегавшая от маковки к шее и заканчивавшаяся длинным чубом вроде тех, что носили остготы. Это был Леодан, всадник талеутенов из отряда Красных косарей. Они влились в армию Зигмара на Рейке, и Леодан чуть было не встретил конец от громадного топора того самого злодея, которого они выслеживали.

Как и у Венильда, полученная тогда Леоданом рана была воистину ужасна, и все сочли, что он вряд ли увидит рассвет. Но талеутены живучи и несокрушимы, словно выдержанный дуб, и раздробленные кости всадника срослись, хотя он навсегда остался хромым. Он единственный из Красных косарей пережил ту адскую ночную битву, и потеря боевых братьев стала для него раной, которую не залечить ни припарками, ни швами…

Зигмар как-то заметил, что в Леодане чего-то недоставало, будто он не был вполне нормальным. Венильд тоже это чувствовал в тех редких случаях, когда приходилось общаться с ожесточившимся талеутеном. После разгрома армии некроманта Леодан остался в Рейкдорфе и угрюмо сидел у огня; позор мешал ему вернуться домой, а гордость заставила заново выучиться верховой езде. Когда Зигмар вызвал добровольцев ехать с ним, Леодан первым предложил ему свое копье.

Венильд и Кутвин кивнули воинам, которые подтягивали подпруги и кормили лошадей овсом из торб. Все понимали, что, скорее всего, это их последняя остановка перед тем, как они поднимутся в горы, а хорошо накормленный конь — это твердо стоящий на ногах и не спотыкающийся конь. Никому из них еще не приходилось бывать в Чертогах, и Венильд замечал, как они насторожены перед восхождением в столь опасные места. В горах для воина найдется тьма способов распроститься с жизнью, причем ни один из них славным не назовешь. Умереть, сорвавшись со скалы, или погибнуть, раздавленным оползнем, — так в Чертоги Ульрика не попадешь.

Леодан захромал к Кутвину, от покрытого шрамами лица и светло-голубых глаз веяло могильным холодом.

— Куда ведет след? — спросил он.

— На юг, — отвечал Кутвин. — В горы.

Леодан кивнул и отвернулся, подошел к своей лошади и, опираясь на копье, неловко взобрался в седло; все сделали вид, что не замечают этой неуклюжести. Когда ушел Леодан, приблизились два самых юных всадника, Горсет и Теон — парни совсем молоденькие, едва достигшие Кровавой ночи, на подбородках которых чуть пробивался первый пушок.

Хотя им только сравнялось шестнадцать лет, Теон успел побывать на войне, где бился бок о бок с Альвгейром и завоевал безупречную репутацию, выдержав натиск кровопийцы, бывшего князя меноготов Марка. Горсет тоже сражался за императора в рядах копейщиков, противостоявших черным всадникам, на память о том сражении у него остался длинный шрам вдоль плеча, где его хватанул когтистой лапой бешеный волк-мертвец.

Оба парня — замечательные воины, но настолько юны, что лишний раз напоминали Венильду, как сам он стар.

— Нашли тела на этот раз? — спросил Теон.

— Нет, парень, — отвечал Кутвин. — Не нашли.

— Где они, как думаете? — вопрос задал Горсет. — Что с ними сделало чудовище?

— Лучше об этом не думать, — посоветовал Венильд. — Еще привидятся кошмарные сны, захочется всплакнуть на титьке у матери.

Горсет взглянул на Венильда и напомнил:

— Я прошел боевое крещение. Как каждый, кто находится здесь.

— Возможно, — отрезал Венильд резко. — Вот когда ты побываешь не в одном-единственном сражении или отрастишь бороду вместо пушка на подбородке, тогда, быть может, я приму тебя как равного. А до тех пор — перестань задавать глупые вопросы и вообще отвали!

У Горсета кровь ударила в голову, но он подавил гнев и отошел, Теон безмолвно последовал за другом. Венильд успел заметить разочарование в глазах юноши. И вздохнул, раздраженный тем, что не смог сдержаться. Горсет не заслужил такого обращения.

— Ты слишком суров с парнем, Венильд, — упрекнул Кутвин, когда два молодых воина сели на коней. — А ведь мы сами будто вчера были столь же желтороты.

Венильд крякнул.

— Может, это ты про себя, — отмахнулся он. — Что-то я не припомню, чтобы вчера у меня по зиме болели кости или суставы ломило.

— Все мы стареем, друг мой, — сказал Кутвин.

Венильд молчал с тяжелым сердцем. Кутвин был младше его лишь на один цикл лун, но незнакомцу могло показаться, что их разделяет десяток лет или даже больше. Мужчину старят войны и раны, так считал Венильд, но Кутвину удалось избежать наихудших проявлений того и другого.

— Как думаешь, скоро ли они доберутся сюда? — спросил Венильд, глядя на восток и прикрывая глаза от низкого солнца. — Мне не улыбается проводить ночи на открытой местности, поджидая их.

Кутвин пожал плечами:

— Мои догадки ничуть не лучше твоих. Надеюсь, не придется долго ждать.

— Может статься, что времени им потребуется больше, — задумчиво проговорил Венильд. — С коротенькими-то их ножками.

— Они не так, как мы, ходят, — заметил Кутвин. — Да они во время перехода к Рейкдорфу почти опередили азоборнов из Трех холмов.

Венильд кивнул. Ему частенько доводилось слышать эту историю от Вольфгарта, и голос нового маршала преисполнялся гордости, когда он рассказывал, как его супруга и ее народ сражались с армией кровопийцы на том поросшем деревьями склоне.

— Что верно, то верно, и мы еще перегоним вас вместе с вашими милыми лошадками, когда доберемся до Чертогов, человечек! — вдруг послышался голос из-за кустов позади Венильда, и его рука потянулась к большому мечу у бедра. Рука Кутвина удержала его, и он не успел обнажить меч, а тем временем из зарослей кустарника, будто из пустоты, возник коренастый воин в кольчуге из слоистого пластинчатого полированного громрила, сияющего заклепками. Шлем украшали серебряные крылья на пластинах, закрывающих щеки, и на плечах у гнома был огромный топор в форме крыльев бабочки с лезвием более острым, чем мог придать оружию даже Гованнон…

— Мастер Аларик! — коротко поклонившись, проговорил Кутвин.

— Кутвин, верно? — признал его гном, уперев руки в бедра. — По мне, так все вы, юнцы, на одно лицо.

— Может, если снять шлем, обзор будет получше? — предположил Венильд.

— Вы только послушайте! — мрачновато усмехнулся Аларик. — Думается мне, что с горшком на голове вместо шлема лучше помалкивать о доспехах других.

— Ну, мой горшок хоть дает мне возможность видеть, с кем я веду беседу.

Аларик шагнул вперед, из кустов следом за ним вышли гномы числом с дюжину, все в тяжелых кольчугах, все с круглыми щитами со стальным ободом. Каждый воин горного народа был подобен статуе из железа, от каждого ощутимо исходила угроза.