Аларик поделил своих воинов на две группы по пятьдесят гномов и поставил с каждого фланга армии азоборнов. Из-за спин этих грозных жителей гор торчали топоры с широкими лезвиями, а в руках каждый держал тяжелый арбалет со стрелами толщиной с большой палец Медбы.

Пятьсот против четырех тысяч; о таких неравных битвах слагаются саги.

После пяти дней форсированного марша казалось странным просто стоять и ждать врага. Обычно азоборны стремглав налетали на противника грозным ударом, наносили максимальный урон при первом столкновении, а потом отходили, предоставляя сражаться копейщикам. Казалось в корне неправильным ожидать нападения врага, но разве можно было предпринять что-то еще?

Медба почувствовала, как за рукав ее тянет маленькая ручка, — на мать широко раскрытыми глазами смотрела Ульрика. При виде страха дочери материнское сердце разрывалось от боли, но такова жизнь азоборнов. Нужно биться. Нужно, чтобы храбрость победила страх. Медба очень не хотела, чтобы дочь сражалась именно с этим врагом, но ничего не поделаешь.

— Опять плохие волки на нас нападают? — спросила Ульрика.

— Да, милая, — кивнула Медба.

— Но мы же их победим? Как тогда?

— Да, как тогда, и на сей раз удостоверимся, что они не вернутся.

Ульрика кивнула, крепко сжимая свой лук.

— Хорошо, — сказала она, прилаживая к тетиве стрелу. — Вот бы папа был здесь. Он бы выехал против них на своем коне и прикончил бы их, правда?

— Мне бы тоже этого хотелось, — согласилась Медба, — но боги и так уже благословили нас сегодня, и мы должны им быть благодарны за это.

— С чего ты это взяла? — спросил Зигульф, который так волновался, что даже побледнел. — Нет, боги не благословили, а оставили нас.

Медба опустилась на колени рядом с юношей, вспотевшие волосы которого прилипли к голове. Он широко распахнул испуганные зеленые глаза. Зигульф — прирожденный поэт, и хотя оказался довольно-таки способным воином, но она-то знала, что действительно счастлив он лишь тогда, когда сочиняет музыку и стихи.

Брат-близнец ответил Зигульфу:

— Медба говорит так потому, что боги послали нам врага, чтобы испытать нашу храбрость и силу рук, сжимающих меч. — В отличие от обладавшего нежной душой Зигульфа его брат был воином до мозга костей. Фридлейфр обожал сражения. Среди азоборнов он заслужил славу доброго бойца. Он отлично управлялся с мечом и топором, а лучше всего чувствовал себя тогда, когда рекой лилась кровь и каждый миг угрожала смерть.

«Совсем как его отец», — подумала Медба.

— Они благословили нас, ибо послали прекрасное утро и могучих друзей, — объяснила Медба. — Ульрик знает, что трудно воину сражаться одному, а потому направил к нам доблестных воинов из горных царств.

— Но мы же умрем. — Голос Зигульфа дрожал. — Мертвяки убьют нас.

— Они попытаются нас убить, но я сегодня не погибну, и ты тоже, мой младший братец, — заявил Фридлейфр. — Это ведь земли азоборнов, а мы сыновья королевы-воительницы.

— Но железный воин сказал, что мама мертва, — напомнил Зигульф.

— Сказал, только я не поверю этому до тех пор, пока не увижу ее на погребальном костре, — отвечал Фридлейфр, и в голосе мальчика Медба услышала силу и решительность его отца. Качествами родителя обладали оба сына, но лишь одному человеку в этом возрасте было дано объединять их в себе одном. — Держу пари на пригоршню золота, что она появится из-за холма и прогонит ублюдков за Краесветные горы!

Мальчик с каждым словом возвышал голос, и Медба видела: всем выстроившимся на линии фронта людям передалось его убеждение в том, что они выживут в этом бою. Даже Орлы королевы воспряли духом, и сама Медба с удивлением обнаружила, что смеет надеяться на то, что юноша прав.

Гномы в конце линии обороны протрубили в рог, и Медба в первый раз увидела армию вампира. Подобно омертвевшей плоти вокруг воспаленной раны, потемнело небо над страшным войском — это взмыли вверх стаи птиц-падальщиков, летучих мышей и кровососущих насекомых.

Безупречным строем по двести воинов в ширину и двадцать в длину скелеты маршировали навстречу азоборнам, их костлявые тела защищали доспехи из ржавого железа и бронзы. Все как один они опустили копья, нацелив наконечники прямо в сердца смертных. В центре строя всадников в черных доспехах ехал верхом сам вампир. За ним в холодных ветрах, что обдували роковую армию, струился его ярко-белый плащ.

Вокруг орды мертвецов отвратительной насмешкой над благородными вестниками Ульрика с воем скакали мерзкие волки. С костей у них свисали драные мышцы и усохшее мясо, из страшных пастей текла гнилая зловонная слюна. Но хуже всего было то, что многие мертвые воины прежде явно были азоборнами. А ведь у каждого из собравшихся на бровке холма людей были отцы и братья, которые встали под стяг королевы и ушли на войну. Нестерпима была мысль о том, что, возможно, придется лицом к лицу столкнуться с кем-то дорогим и любимым.

Медба почувствовала, как при виде врага из ее войска улетучивается надежда. Вид столь противоестественной орды, которую вполне можно назвать противником самой жизни, подмывал самую основу того, что давало людям силы. Такой враг испытывал храбрость даже самых могучих воинов, а на вершине одинокого холма собрались старые или совсем маленькие азоборны.

Все эти люди либо в последний раз держали в руках оружие много лет назад, либо вовсе еще не прошли обряд посвящения кровью, но ни один не дрогнул и не послушался голоса страха, который понуждал их скорее удирать отсюда прочь и ценой бегства купить себе несколько драгоценных часов жизни. Никогда еще Медба так не гордилась тем, что она из воинственного племени азоборнов.

Мертвяки маршем дошли до подножия холма и стали взбираться на него.

— Хочешь, я его убью? — спросил Ларед, который водил точильным камнем по лезвию меча. — Потому что я сделаю так, если нужно.

Граф Альдред покачал головой:

— Нет. Хотя не думай, что подобная мысль не приходила мне в голову.

— Можно сделать вид, что его убили мертвяки, — настаивал Ларед. — Или будто он заболел.

— Довольно, — сказал Альдред, наливая себе воды из глиняного кувшина.

Они сидели в обращенной к морю казарме, некогда предназначенной для офицеров крепости. Вороновых палат более не существовало. Всех слуг отправили в Рейкдорф. И вот до чего дошло дело! Теперь граф сидит в продуваемой сквозняками комнате для младших офицеров и сам себе наливает питье! Хотя многие эндалы терпели лишения похлеще. В бараках было холодно и сыро, из-за влажного морского воздуха древесина вокруг окон давно покорежилась и пропускала влажный холод океанских туманов.

— Знаю, они что-то замышляют, — сказал Альдред, — но не желаю его убивать. Представь себе, что о нас подумают, если Марий умрет, находясь под моей защитой.

— Я же говорю тебе, мой господин, можно сделать так, что все подумают, будто его убили враги.

— Никто не поверит. Особенно Марика.

— Разве это имеет значение? Ты граф Марбурга. В любом случае кто узнает, что могло на самом деле произойти в разгар сражения?

— Что же ты предлагаешь сделать с остальными ютонами? Тоже их всех порешить?

При мысли о таком массовом убийстве Лареду сделалось неловко, но он выпрямился и расправил плечи:

— Если это спасет твою жизнь и обеспечит безопасность Марбурга, да будет так.

— Здесь триста воинов-ютонов, не считая всадников Мария, — напомнил Альдред, — а справиться с ними будет непросто даже Вороновым шлемам. Мое мнение таково: пусть лучше они помогают защищать город.

Ларед кивнул, хотя ему совсем не нравилось полагаться на ютонов, с которыми прежде не раз доводилось драться. Да и вообще, эндалы с ютонами не питали друг к другу симпатии. Хотя как раз сейчас отношение менялось. С тех пор как Марий пришел к нему на помощь, Альдред начал замечать зарождение духа товарищества между двумя племенами. Неплохо, вообще-то, но граф эндалов чувствовал, что все это обернется похоронным звоном по его городу и привычному укладу жизни его народа.