— Они не бросятся врассыпную и не побегут, — заметил Кругар, садясь верхом на коня — могучего, кормленного зерном жеребца вороной масти. — Мертвецы ничего не боятся.

— Зато страшатся вот этого, — заявил Зигмар и отстегнул с пояса молот Гхал-Мараз. Гномьи руны мерцали серебряным светом. Император чувствовал исконную ненависть славного оружия к живым мертвецам. — Где-то там есть тот, который управляет этой ордой. Гхал-Мараз отыщет его, и я уничтожу чудовище. Когда злой воле придет конец, рассыплется полчище мертвяков.

— Тогда позволь мне стать тем, кто отыщет этого злодея, — взмолился Алойзис. — Мой народ вопиет к своему графу об отмщении.

Зигмар кивнул:

— Пусть будет так. Но довольно говорить, пора биться.

Кругар послал коня вперед со словами:

— Пусть Ульрик дарует силу вашим рукам, братья!

Граф талеутенов развернул скакуна и подъехал к отряду Красных косарей. По команде всадники с легкостью бывалых воинов разделились на две группы и поскакали окружать мертвецов, низко пригнувшись к конским головам.

Алойзис протянул Зигмару руку, император ответил пожатием и почувствовал, что ладонь черузена стала липкой от пота. Воин боялся, но с неколебимой храбростью шел навстречу страху. Зигмар всегда уважал Алойзиса, но сейчас видел в нем то мужество, что выше простой смелости.

— Готов? — спросил он черузена.

— Нет, — честно признался Алойзис. — Давай же биться вместе, мой император.

Зигмар взял Гхал-Мараз двумя руками и возвысил голос так, чтобы его услышал каждый воин на склоне холма:

— Воины Империи, сегодня вы сражаетесь со страшным врагом. Помните: даже мертвые могут умереть. Бейтесь с ними так, как с любым другим противником. Они падут от меча и топора не хуже живого человека. Воюйте во славу Ульрика, и мы победим! За Ульрика!

Воины приветствовали слова предводителя громкими криками, и Зигмар повел их в бой. Одним отрядом, левым, командовал он сам, а правым — Алойзис. Они приближались к врагу, и Зигмар чувствовал, как ряды его войска трепещут перед мертвецами.

Он взмахнул молотом Гхал-Мараз, а знаменосец высоко поднял штандарт Империи — гордо реял трехцветный стяг: красный, синий и белый. Золотом сверкнул славный легендарный зверь с серебряной короной на груди, и при виде нового знамени Зигмара сердца защитников Империи наполнились отвагой.

Мертвецы приближались. Глазам воинов предстало воистину ужасающее зрелище. С костей тех, кто выбрался из могилы, клочьями свисала разлагающаяся плоть. Абсурдными украшениями на расколотых черепах красовались свернутые набок челюсти. Совсем недавно погибшие мертвецы были измазаны в крови, у них не хватало кусков мышц там, где их ободрали с костей цепкие руки, грязные от могильной земли, и переломанные зубы.

И, что еще хуже, сам жуткий факт их существования хладными зубьями вгрызался в души тех, кто им противостоял. Безбоязненно может сойтись в бою один человек с другим и знать, что победит с помощью искусного владения мечом и силы. Совсем другое дело — сражаться с мертвым, ибо смотреть ему в глаза значит видеть свою смерть и понимать, насколько мимолетна жизнь на земле. Столкнуться с мертвецом — все равно что встретиться с самой смертью.

Приладив Гхал-Мараз на плечо и испустив громкий и грозный боевой клич унберогенов, Зигмар перешел на бег. Воины вторили предводителю и поминали Ульрика, следуя за ним по пятам. Черузены вопили и улюлюкали, их разрисованные физиономии напоминали о тех временах, когда они сражались почти голыми и жевали для куража листья паслена и дикий корень.

Унберогены продвигались вперед плотными рядами, а черузены предпочитали сражаться каждый по отдельности, чтобы случайно не покалечить стоящего рядом товарища, — ведь нужно немало места, чтобы размахнуться громадным топором. Алойзис уже обнажил свой меч, который можно было назвать длинной кавалерийской саблей, скорее годной для боя верхом. Но и для пешего боя с мертвецами она была довольно-таки хороша.

Между живыми и мертвыми оставалось меньше двадцати ярдов.

— За Ульрика! — вскричал Зигмар и бросился в атаку.

Унберогены и черузены не отставали от него ни на шаг и ударили по мертвецам со всей силой и энергией, на которую способны живые.

Когда когтистые лапы дикого зверя с кроваво-красными глазами заскребли по борту колесницы, Медба резко рванула вожжи влево. Страшный волк пытался зацепиться когтями за деревянный борт. Ульрика в ужасе завопила, и Медба рискнула бросить взгляд через плечо, чтобы убедиться, что дочь цела.

Практически не целясь, Ульрика спустила стрелу. Наконечник зарылся в волчью шерсть и отскочил от черепа. Зверь взвыл и упал с колесницы.

— Не подпускай их! — крикнула Медба.

Лишь трем колесницам удалось умчаться со стоянки у ручья, прорвавшись через кольцо волков. Не успели пуститься вскачь кони, запряженные в колесницу Юстина и Крео, как страшные хищники их задрали, через миг та же участь ожидала подростков. Громадный черный зверь сомкнул челюсти на голове Юстина и убил его, два других волка своими когтистыми лапами оторвали у Крео руку.

Гения и Торка успели тронуться, но прямо на них с утеса спрыгнули два зверя. Первого Торка пронзила копьем, но второй перекусил девочку надвое и одним ударом когтистой лапы перешиб Гении позвоночник.

Остальные вырвались из кольца волков и во весь опор помчались к северу.

Медба оглянулась по сторонам. Звери неслись вровень с колесницами. Их траченные тленом тела оказались сильны и неутомимы. Шестеро волков бежали следом, по два с каждого фланга, они явно гнали людей в засаду, где затаились другие хищники.

С колесниц летел непрекращающийся поток стрел. Глаз Ульрики был самый верный, она чаще других попадала в цель и уже подстрелила двух волков. Даже в пылу отчаянной гонки Медба гордилась дочерью.

Волки взвыли и приблизились к колесницам. Справа, впившись глазами в горло Медбы, размашисто скакал слюнявый зверь. Воительница сильно дернула вожжи, колесница закачалась, и вертящееся с большой скоростью колесо оторвалось от земли. Волк наскочил на это колесо, и его движущая сила увлекла хищника под колесницу. Зверь жалобно взвизгнул, кости его смяло, и угасла та сила, которая заставляла его двигаться.

Ульрика спустила стрелу в бегущего за колесницей волка и угодила прямо в глазницу страшилища, тело которого жутко скорчилось, — это угасли противоестественные энергии, связующие мертвое тело, и хищник беззвучно упал наземь. Остальные волки не обращали внимания на погибших братьев по стае, они продолжали гнать колесницы намеченным курсом. Медба заметила, что три волка окружили колесницу Осгуда, направляя ее к нагромождению камней.

— Вечно этот олух не может держать строй, — процедила воительница.

Звери слишком поздно заметили ее приближение, и колесница переехала бегущего последним волка. Второй волк отскочил в сторону, а третий был настолько увлечен погоней, что ни на что не обращал внимания.

— Осгуд! Резко прими вправо!

Перепуганный юноша мгновенно подчинился — благодаря тренировкам движения у него дошли до автоматизма. Две колесницы со стуком швырнуло друг о друга, раздавив волка меж деревянных бортов. Ульрика отчаянно закричала, когда ее подбросило от удара и почти вышибло из колесницы. Медба откинулась назад и поймала соскальзывающую с колесницы дочь за руку.

Ульрика тянулась свободной рукой, пытаясь схватиться за что-нибудь и забраться обратно на колесницу. Заметив внезапно обнаружившуюся добычу, разлагающийся хищник с призрачно светящимися глазами и проломленным черепом бросился к Ульрике, брызгая слюной и распространяя вокруг себя смрад могильного зловония. Вытянув когтистые лапы, он прыгнул к девочке.

И тут в бок ему вонзилось тяжелое копье, удар подкинул зверя в воздух. Наконечник крутанулся в теле, и волк упал на землю, кости его рассыпались, а превратившуюся в прах шкуру ветер разметал по воздуху. Дэгал приготовился нанести копьем еще один удар — за колесницей Медбы гнался еще один волк. Наконечник вонзился прямо в череп, зверь взвыл и тут же умер.