— Я не лгу, — оскорбился Рауль, и Марий улыбнулся.

— Тогда, пожалуйста, подробно расскажи о случившемся, — сказал Марий. Он знал, что даже самый искусный врун часто путается в перегруженной ненужными подробностями лжи.

— Когда мы огибали южный мыс Рейка, с моря наполз гиблый туман, оттуда вынырнула целая уйма судов под алыми парусами, которые пошли нам наперерез. В их парусах не свистел ветер, но они плыли на большой скорости, словно все злые духи глубин гнали гнилые корабли по волнам. У северного мыса появились еще корабли. Нас хотели окружить. Их было по крайней мере двести.

— Двести? — рассмеялся Марий. — Теперь ясно, что ты лжешь. Действительно, несколько корсаров совершают налеты в том районе Рейка, только ни у одного из них нет такого количества кораблей.

— Это не корсары, — возразил Рауль. — Когда они подошли ближе, мы почувствовали зловоние прогнившей, пропитанной водой древесины и увидели разложившуюся плоть костлявой команды на борту каждого корабля. Мы пытались оторваться от них, только они летели, словно на крыльях, и нагнали одно из наших судов, «Щит славы». Сотни мертвецов перепрыгнули на борт несчастного корабля, они набрасывались на живых, рвали их на куски и пожирали. Хотя наших братьев истребляли, и они гибли страшной смертью, ни один корабль из нашего каравана не отважился развернуться и пойти на помощь. «Золотая богиня» пыталась спастись бегством, но помешал тяжелый груз, проклятые корабли бросились ей наперерез. Пропали все, кто на ней был.

— Но вам удалось уйти, — заметил Марий.

— Как только я увидел, сколько вражеских кораблей вышло против нас, тут же понял, что мое судно слишком тяжело нагружено, чтобы спастись. Я приказал выбросить все за борт, но даже налегке мы едва смогли пробиться сквозь строй трухлявых утопленников.

— Что, корабли мертвецов не гнались за вами? Повезло.

— Не гнались, — сказал Рауль. — Но они все еще там, клянусь жизнью матушки. Они там, и теперь в твой город не сможет прийти ни один корабль. И, пока мертвецы караулят в тумане, ни один отсюда не выйдет.

Марий решил, что наслушался вдоволь. Он покачал головой и сказал:

— Сказка весьма затейливая, капитан Рауль, но верить тебе у меня нет желания.

Затем он обратился к сержанту Алвину:

— Конфискуйте судно и заключите всех моряков в Старогородскую тюрьму. Вергуззен, нужно написать письмо магистру Фьоренто и сообщить, что если он желает вернуть свой корабль и освободить команду, то ему придется заплатить за них штраф и налог. Не забудь уведомить его о том, что чем дольше они остаются здесь, тем больше придется платить.

— Как прикажете, мой господин, — сказал Вергуззен.

Марий развернулся и пошел прочь, а стражники окружили протестующих моряков.

— Мертвые корсары, как бы не так, — пробурчал Марий. — Просто смешно.

Пять колесниц с грохотом катилось по равнине к югу от Трех холмов. Медба дала лошадям возможность размяться на славу, и они бежали боевым аллюром. На тренировочных полях молодежь училась чувствовать коней и колесницу, но ведь совсем другое дело, выпрямившись во весь рост, нестись вихрем, когда громко стучит сердце и быстро гонит кровь по жилам.

Слева и справа от Медбы мчались колесницы, которыми правили молодые азоборны. Все они были не старше тринадцати лет, но управлялись с вожжами не хуже ветеранов. В здешних местах попадались маленькие рощицы, неожиданные косогоры и камни, но пока что им удавалось объезжать препятствия с совсем незначительной потерей скорости. Впереди вздымались в небо Краесветные горы, над которыми клубились черные грозовые тучи — словно на далекие южные пики обрушился исполинский вал черной воды.

Глядя на эти грозные тучи, Медба ощутила безотчетный страх, хотя знала, что они наверняка поспеют домой задолго до того, как разразится буря. Воительница снова переключила внимание на то, куда правит, потому что они мчались по неровному участку, и одно колесо на миг повисло в воздухе. Колесница качнулась, но Медба легко выровняла ее.

— Осторожней, мама! — взвизгнула Ульрика, одновременно восхищенная и напуганная.

— Ты цела? — крикнула Медба, быстро бросив взгляд через плечо.

— Да, мама! Ну конечно!

Ульрика упиралась правой ногой в борт колесницы, а левой — в деревянную стойку, которую Вольфгарт специально соорудил, чтобы компенсировать маленький рост дочери. Медба улыбнулась, заметив в юных чертах ту же самую буйную решимость, что обуревала ее саму. И, если честно, это же выражение лица ей так нравилось у Вольфгарта.

При мысли о муже в горле у Медбы застрял комок. Она скучала по нему и ненавидела себя за это. Для счастья азоборнке мужчина не нужен, ведь она пылкая воительница, в жилах которой струится зимний огонь Ульрика. Медба знала, что все это правда, но также осознавала, что нет ничего постыдного в желании быть частью семьи, породившей столь прекрасную новую жизнь — их дочь.

Они с Вольфгартом были на редкость похожи, что ей очень нравилось, но также создавало проблемы. Словно два быка в загоне, они ежедневно сцеплялись рогами и стремились доказать свое превосходство, хотя кому это надо? Медба жалела о своей резкости, только назад слов не воротишь, и они, словно горящие стрелы, угодили в самое больное место. Она хорошо знала себя и понимала, что гордость — всего лишь одна из граней упрямства, которым они с Вольфгартом обладали сполна.

Не в ее правилах отступать, и все же Ульрике нужен отец. Девочка заплакала, когда Медба сказала ей, что папа вернулся в Рейкдорф. Она отчасти ненавидела мужа за то, что он уехал, не сказав ни слова, но вместе с тем понимала, что любое прощание повлекло бы за собой ожесточенные споры.

— Мама! — крикнула Ульрика, и Медба вдруг заметила, что съехала в пересохшее русло реки. Опасно не следить за тем, что делаешь. Много небрежных возничих из-за невнимательности налетали на камни и деревья, и такая бесславная участь считалась среди азоборнов самой позорной.

Она выкинула мысли о Вольфгарте из головы и, переключив внимание на бешеную скачку, ловко петляла меж редких деревьев, растущих в тени длинного горного хребта, протянувшегося с востока на запад. Колесницы ехали вслед за ней, быстро перестроившись в соответствии с маневрами наставницы, и Медба улыбнулась, радуясь ловкости, с которой правили юные воины.

Взмыленные лошади тяжело дышали, и Медба натянула вожжи, постепенно замедляя их бег. Вскоре колесницы остановились, и она намотала поводья на железную скобу, вделанную в борт колесницы. Она вспотела, тело приятно ломило от бешеной скачки.

— Почему мы остановились? — спросила Ульрика. — Мне так нравится мчаться во весь опор!

— Милая, лошадям надо отдохнуть, — сказала мать. — Утро у них выдалось непростое. Представь, как ты устаешь после того, как пробежишь пять раз вокруг тренировочного поля. А лошади проскакали больше.

— Тогда им действительно нужно отдохнуть.

— Верно, милая. Причем перевести дух не помешает всем нам. Позаботься о лошадях, а когда закончишь, мы перекусим.

— Может, лучше сначала поесть?

— Нет, когда останавливаешься, необходимо первым делом заняться лошадьми, — объяснила дочери Медба. — Ты вполне способна немного потерпеть без еды, но лошадям, возможно, придется в любой момент мчаться во весь опор, поэтому сначала оботри их и напои, а потом уже ешь сама.

Ульрика кивнула и начала старательно обтирать взмыленные конские бока пучком травы. Четыре другие колесницы остановились рядом, расположившись кругом — так легче обороняться в случае чего, а кроме того, начинать скачку так тоже удобнее, потому что возничие не станут опасаться задеть друг друга. Медба проследила, чтобы все остальные последовали примеру Ульрики: сначала обтерли лошадей, а потом повели их напиться чистой воды из ручья.

Медба сошла с колесницы и развязала узелок с хлебом и сыром, которые поделила между собой и Ульрикой. Каждой азоборнской воительнице милей видеть открытый горизонт и чувствовать, как в ушах свистит ветер, чем сидеть средь стен и камней. Хотя азоборнская столица была совсем не похожа на другие унылые города, все же Медба никогда не упускала случая побывать в дальних уголках принадлежащих королеве Фрейе земель, прокатиться по диким лесам или промчаться по равнинам за холмами.