Их товарищи приплясывали вокруг. Горящие тела осели, обвисли на цепях — нижние конечности превратились в обгорелые пеньки костей. Наверняка они уже были мертвы. По крайней мере, на это надеялся Редван.

Он пришпорил коня и проехал через толпу поющих полоумных. Они царапали его острыми ломаными ногтями, невнятно и бессмысленно вскрикивали и завывали. Они не нападали на него, скорее, требовали, чтобы их покарали. Одного безумца с перепачканным лицом Редван ударил рукоятью молота, и тот растянулся в грязи.

Конь протискивался сквозь толпу безумцев, которые все же расступались перед мощным животным, продвигавшимся по направлению к их главарю. Редван свободно держал повод в руке и направлял жеребца прямо к Торбрекану. Тот хохотал, хлестал себя по груди и буравил Редвана глазами, в которых светилось торжество.

— Отправляюсь к нашим богам! — возопил Торбрекан и бросился на землю прямо под ноги лошади.

Редван резко осадил коня, который вздыбился и заколотил воздух передними ногами. Его копыта опустились в грязь в каких-то дюймах от головы безумца. Редван бросил стремена и спрыгнул на землю. Схватив перемазанного грязью Торбрекана за шиворот, он поставил его на колени и ткнул торцом бойка прямо в лицо.

Кровь залила лицо Торбрекана, но он хохотал. Редван резко поднял его на ноги, вопящая толпа наседала. Подъехал Устерн, слабый луч солнца осветил красное знамя, полыхнувшее алой вспышкой.

Редван выпрямился во весь свой немалый рост и крикнул:

— Довольно! Прекратите, во имя Ульрика!

Голос его возвысился над завыванием безумных, и те со стонами и воплями повалились на землю. Редван понял: они ждут, что Белые волки их уничтожат, сокрушат черепа молотами или растопчут тяжелыми копытами боевых коней.

— Стойте! — закричал он. — Белые волки, стойте!

Воины, сдерживая коней, кружили вокруг безумцев, оттесняли от жителей деревни. Когда до помешанных дошло, что убивать их никто не собирается, многие вскочили на ноги и со всей мочи кинулись бежать в лес. Редван провожал их взглядом, зная, что большинство из них, скорее всего, не проживет в чаще и дня.

Жители Крукена, изумленные этим зрелищем ничуть не меньше, чем всем остальным, разразились радостными криками. В центре площади ярко пылал костер, но черный дым от влажных поленьев, к счастью, застилал останки человеческой плоти, которую все еще пожирал огонь. Шипел жир, от жара с треском раскалывались кости.

Редван опять дернул Торбрекана, поднял на ноги и толкнул к Леовульфу.

— Уведите его с глаз долой, — приказал он.

Над Крукеном сгустились сумерки. Вместе с Устерном и Хольстефом Редван сидел в деревенской таверне. Отправляться в путь через лес сейчас было слишком опасно. В ночное время властвовали чудовища и зверолюды, поэтому если бы отряд из тридцати вооруженных воинов решил ночными тропами возвращаться домой, его едва ли когда-нибудь увидели в живых.

Высоки были потолки в таверне, выстроенной из толстого бруса на фундаменте из квадратных каменных глыб, явно работы гномов. В камине с вырезанными по периметру угловатыми рунами пылал огонь. Обычно здесь собиралось мало народу, но сегодняшняя драма расшевелила местных. Несколько грубого вида мужчин потягивали темное пиво, собравшись по углам, и украдкой поглядывали в сторону воинов.

Ароматное пиво было вкусным, но, как показалось Редвану, слишком крепким. Хотя остальных Белых волков это, похоже, не заботило. Беседа не клеилась, потому что в Крукене пришлых не любили, даже если они служили графу Мирзе.

— Думаю, больше мы этих идиотов не увидим, — задумчиво произнес Устерн, попыхивая трубкой с длинным мундштуком в форме повернутого кверху рога. Знаменосец Белых волков всегда первым высказывал какую-нибудь мрачную точку зрения. — Зверолюды наверняка разделаются с ними.

— Я бы не стал заявлять столь безоговорочно, — проговорил Хольстеф. — Пока что они как-то справлялись, и с чего ты взял, что они пойдут на корм зверолюдам только потому, что мы взяли Торбрекана?

Хольстеф, один из самых юных в отряде Белых волков, был неисправимым оптимистом и лучшим другом знаменосца. Они вечно пререкались, будто старая супружеская чета, причем оба получали от этого удовольствие. Устерн подался вперед и ткнул трубкой в Хольстефа со словами:

— А почем ты знаешь, что мы взяли именно Торбрекана?

— Как, разве не он возглавлял этих безумцев? Ясно, как белый день!

— Думаешь, словом «ясно» все сказано?

— Тогда почему он болтал? Зачем главарю давать слово кому-то другому?

— Затем, чтобы такие, как мы, обманулись и пленили не его, — выдвинул предположение Устерн.

— Чушь, — отмахнулся Хольстеф. — Психи так не думают.

— Откуда ты знаешь? Ты тоже чуточку двинутый?

— Наверное, — согласился Хольстеф. — Иначе зачем бы мне сражаться плечом к плечу с таким, как ты?

Редван не мешал им препираться и наблюдал за посетителями корчмы, которые пили и спорили меж собой. Сборище было весьма разношерстное, но с виду в нем преобладали шахтеры и лесорубы. Создавалось впечатление, что в последние время все они не работали, что не мешало им приходить в таверну и тратить здесь монетку-другую. Из обрывков разговора Редван узнал, что преследовало здешний люд повсеместно.

Страх.

Боялись они много чего. Это был страх бедности, голода, одиночества, темноты, а больше всего они опасались того, что сегодняшние безумцы на площади могли оказаться правы.

За этот год Редван видел такое выражение на лицах многих жителей северных низин — отчаянное неверие в то, что жизнь станет лучше. Немало хорошего обещало становление Империи Зигмара, только для большинства дальше обещаний дело не пошло.

Он посматривал на одну из служанок таверны — симпатичную девушку с еще свежим телом. Ожесточение уже пустило в ней корни, но пока не одержало верх. По черному банту на запястье Редван понял, что ее мужчина убит, скорее всего, на войне с норсами, хотя на севере смерть может настичь где угодно. Девушка заметила его взгляд, в свою очередь рассмотрела воина, и ее полные губы тронула легкая улыбка. Она не смогла сдержаться и поморщилась, но кивнула и глазами показала на лестницу.

Редван вздохнул и тоже кивнул в ответ. Вот до чего дошло: ему приходилось довольствоваться купленным за несколько медяков соитием без любви в холодной комнатенке таверны. Раньше его обожали самые красивые девушки, и, при желании, он мог менять их каждую ночь. Но так продолжалось только до того памятного сражения на горе Фаушлаг, когда он размахнулся молотом и нанес удар владыке демонов. Казалось, он до сих пор чувствует жгучую боль, пронзившую его после того, как оружие, коснувшись адской брони, разлетелось на горячие красные осколки, впившиеся ему в лицо.

Теперь бесплатно ни одна женщина на него не взглянет.

В таверну ворвался холодный ветер, который чуть не потушил свечи и выстудил помещение, и местные недовольно заворчали. Но тут же примолкли при виде облаченного в доспехи Леовульфа с тяжелым плащом из волчьей шкуры на плечах. Помощник Редвана вытер ноги о потертый половик у входа и снял плащ. Сел рядом с Редваном и крикнул, чтобы ему принесли пива.

— Все устроились на ночлег? — спросил Редван.

— Да, — отвечал Леовульф. — Я велел им свести азартные игры и выпивку к минимуму, пригрозив, что накажу любого, кто не будет готов выступить на рассвете.

— Хорошо. Хотелось бы добраться до Фаушлага до темноты, — сказал Редван. — Сейчас в лесу мне не нравится.

— Разве когда-то нравилось? — встрял Устерн.

— Я хочу сказать, что сейчас хуже, чем обычно, — пояснил Редван.

— Тому виной чума, — сказал Леовульф. — Из-за нее обстановка такая нервная. С этим врагом как бороться? Когда я вижу зверолюда или зеленокожего, то убиваю его молотом. Но чума… это действительно страшно.

— Ты говоришь совсем как Устерн, — ухмыльнулся Редван.

— Упаси меня Ульрик, коль так, значит, дело совсем плохо, — вздохнул Леовульф, достал из-за пояса тонкую трубку и зажег табак от свечи, горевшей в центре стола. Воинам принесли еще пива, и каждый взял по кружке.