Настроение Вольфгарта ухудшилось еще пуще, когда он увидел, что стража сопровождает двух светловолосых юношей тринадцати лет. У одного из них глаза были светло-голубые, а у другого — темно-зеленые. Оба высокие и широкоплечие, они уже превратились в молодых мужчин и три года назад приняли свое первое боевое крещение.

Зигульф и Фридлейфр, сыновья королевы Фрейи.

Вольфгарт отвернул коня и уступил встречным дорогу. Не желая смотреть на мальчиков, он отвел взгляд и склонил голову. Мало кому из посторонних доводилось видеть сыновей королевы, потому что они редко путешествовали по землям азоборнов, и непременно в сопровождении Орлов. Вольфгарт впервые увидел их на пиру в честь первого боя Зигульфа и Фридлейфра, когда мальчики в возрасте десяти лет отправились сражаться.

Как только он увидел их рядом с огненно-рыжей матерью, то застыл от изумления, словно в мгновение ока перенесся в пору своей юности. У него перехватило дыхание, а слова уже готовы были сорваться с языка.

Медба схватила его за руку и впилась в нее ногтями.

— Молчи, — предостерегающе прошептала жена.

— Но они же…

— Знаю, — перебила его она. — Запомни: ничего не говори! Приказ королевы.

Вольфгарт пораженно взирал на жену:

— Неужели ты знала?

— Все азоборны знают.

Вольфгарт посмотрел на двух юношей, которые смеялись и пили пиво, а гордая сыновьями мать мазала им на щеки боевую раскраску азоборнов. Фрейя — грозная и пылкая женщина в облегающих фигуру доспехах и мерцающей кольчуге. С тех пор как Вольфгарт впервые повстречался с королевой, она совсем не изменилась. Мышцы ее были по-прежнему сильными и рельефными, кудри — длинными и буйными, а грудь — высокой и полной.

Вольфгарт оторвал взгляд от пьянящей красоты Фрейи и снова посмотрел на ее сыновей.

— Во имя Ульрика и Таала, да это же черты…

— Именно так, — согласилась Медба, — только ты ничего никому не скажешь. Ты меня понял, Вольфгарт?

— О боги, у него есть сыновья! Мужчина имеет право знать об этом.

— Может, так бы обстояло дело в землях унберогенов, только ты находишься здесь. За время правления у азоборнских королев бывает много любовников, у нас важна материнская линия, не отцовская. Дай мне слово, что ничего не скажешь. Сейчас же! Или же больше тебе в Трех холмах не бывать.

— Ты что⁈ Это шутка?

— Совсем нет, — угрожающе предупредила Медба.

У Вольфгарта не было выбора, он согласился с требованием жены и дал клятву молчать. Остаток вечера он пытался не смотреть на мальчиков и испытывал странное чувство, состоявшее из комбинации радости и печали при мысли о том, кем они могли бы стать и что бы значили для отца, который даже не подозревал об их существовании.

Орлы королевы и царственные близнецы прошли мимо, направляясь к стойлам своих лошадей. Вольфгарт не стал провожать их взглядом, а продолжил прерванный путь вверх по туннелю и выехал наружу, на утрамбованную землю среди Трех холмов.

По периметру поселения горели факелы, над землей все еще стоял низкий утренний туман. Трава блестела от росы, на фиолетовом небе горели звезды. Тогда как Рейкдорф с его каменными стенами, богато украшенными домами, многочисленными школами и большой библиотекой был передовым городом и являл собой прогресс Империи, поселение Три холма не имело ни стен, ни каких-то других укреплений. Безопасность азоборнской столицы обеспечивало ее совершеннейшее слияние с ландшафтом, ибо жилища так ловко прятались под землей, что враг нипочем бы не догадался, где их искать.

На расстоянии многих миль от Трех холмов территорию патрулировали лучники, среди диких земель на востоке рыскали колесницы. Столица могла показаться незащищенной, но на самом деле — совсем наоборот. Ведь лучники и возничие колесниц обнаружат врага далеко за ее пределами.

Эта дикая местность была царством жестоких и сильных воинов. Вольфгарт уезжал с сожалением, но верил, что вскоре вернется. Возможно, время и расстояние залечат старые раны, резкие слова забудутся, а разлука заново воспламенит охладевшие сердца.

Вольфгарт повернул Дрегора к дороге на Рейкдорф.

— Поехали, дружище, — сказал он коню. — Возвращаемся домой.

Зигмар собрал в Большой палате своих рыцарей — двадцать мужей, славящихся отвагой и выносливостью. Согревая огромный зал теплом, ярко пылал огонь, ведь ночь выдалась холодной, луну заволокли низкие облака. Эофорт изучал развернутую карту и внимательно слушал рассказ Кутвина о спасении Гриндана Диплока.

Он сидел с краю и размышлял, сколько времени уйдет на то, чтобы добраться до места, где гномы угодили в засаду.

— Думаю, нам нужно четыре дня на то, чтобы добраться туда и вернуться обратно, — предположил Альвгейр.

— Если ничего не случится, — сказал Зигмар. — В эту часть леса теперь мало кто ходит. Зверолюды и зеленокожие слишком осмелели на юге.

— Чтобы напасть на двадцать рыцарей, не считая меня и тебя, они должны совсем потерять разум.

— Напали же они на повозки с конвоем гномов, — заметил Зигмар.

— Было дело, — пожал плечами Альвгейр. — Но здесь собрались мои лучшие воины, они справятся с любой опасностью, которая встретится нам на пути.

Зигмара пробрала дрожь, несмотря на жар пылающего рядом очага. Он плотнее закутался в плащ из медвежьей шкуры. Эофорт встал и одной рукой принялся потирать поясницу, а другой — переносицу.

— Ну, Верховный ученый? — спросил его Зигмар. — Что ты можешь нам сказать?

Эофорт бросил хмурый взгляд на Альвгейра и проговорил:

— Я догадываюсь, где молодой Кутвин наткнулся на гоблинов: на старой горной дороге примерно в двух милях к северу от шахт Таалхейма.

Рыцари загомонили, потом заговорил Орвин. Зигмар не раз сражался рядом с ним и знал, что этот воин очень отважен и вспыльчив, а поведение у него бывает совершенно непредсказуемое.

— Места опасные, — заметил рыцарь. — Те зеленокожие, которых мы разбили, явились примерно оттуда. Держу пари: они по шахтам приходят из-под гор.

— Скорее всего, Орвин, — сказал Эофорт, и Зигмар заметил между ними некоторую натянутость.

Император знал, что сын Орвина огорчает Эофорта, и спрашивал себя, какая доля отцовского характера перешла к мальчику.

От размышлений на эту тему его отвлекла суматоха, поднявшаяся у дверей Большой палаты. В предчувствии опасности рука сама метнулась к висящему на поясе молоту Гхал-Мараз. Корона над бровями стала теплой: руны предупреждали о близости черной магии и сверхъестественных сил.

— К оружию! — крикнул он.

В ту же секунду распахнулись двери, и в Большую палату влетел порыв ледяного ветра. Ядовитым вихрем пронесся по залу стылый шквал, пахнущий смертью и дальними землями, которые испепеляет душное беспощадное солнце.

В дверном проеме вырисовывался одинокий силуэт — высокий воин в золоте и серебре верхом на черном коне с вздымающимися боками и горящими красными глазами. Из раздувающихся ноздрей зверя вырывался смрадный пар, зловонием напоминающий болотные газы. Всадник въехал в Большую палату на своем грозном скакуне, железные подковы с грохотом опускались на каменные плиты пола, высекая из них искры.

С непринужденным изяществом незнакомец спешился и сложил руки на мерцающем нагрудном доспехе. Всадник держался с холодной надменностью. Белый плащ снежной лавиной струился с плеч. Рыцари обнажили мечи и гневно зашумели, собираясь окружить нарядного воина, длинные темные волосы которого были зачесаны за уши, а смуглое лицо словно отлито из бронзы. Глаза его были абсолютно черными, а губы высокомерно кривились.

Альвгейр шагнул было к незваному гостю, но Зигмар его удержал:

— Нет. Он сама смерть.

— Ваш император мудр, — проговорил воин певучим и обольстительным голосом. — Мне доводилось слышать, что ему приписывают это качество. Слушай его, иначе я убью тебя прежде, чем ты успеешь взмахнуть этой чугунной дубиной, которую держишь в руках.

— Что-то ты не в меру хвастлив для человека, окруженного двадцатью воинами, — заметил Альвгейр.