— Мрачная точка зрения, друг мой.

— Скорее, реалистичная. За свою жизнь я похоронил трех жен и шестерых детей. Когда-то я думал, что смогу получить все сразу: и жизнь воина с победами и сражениями, и любящую жену, и семью, к которой буду с радостью возвращаться. Уж ты-то должен меня понимать.

Зигмар вспомнил Равенну, но мысль о ней теперь приносила не боль, а покой и убежденность в том, что она жива в его сердце.

— Ты прав, мне ведома боль от потери дорогих людей. Много лет назад я лишился любимой, а моего лучшего друга убил тот, кого я некогда звал братом. Каждая смерть в Мидденхейме стала невосполнимой утратой, но я знаю точно: жизнь того, в ком не осталось надежды и радости, прожита зря. Мне ведома суровая правда жизни в Империи, друг мой. Я знаю, как она опасна, часто коротка и жестока. Именно поэтому нам нужно дорожить каждым счастливым мгновением, которое даруют нам боги.

— Видимо, таков образ мысли унберогена. Но не мой, — сказал Карстен. — Если ты считаешь нужным, живи в надежде, я же ни на секунду не забуду о том, что все смертно.

— Взгляни на Рейкдорф и оцени, чего мы достигли. Погляди: растут города Империи, становятся сильнее. Однажды у нас будут такие границы, которые нарушить не посмеет ни один враг, даже самый могучий. Люди будут жить в мире и довольстве.

Конн Карстен отпил пива и улыбнулся:

— Не мне называть тебя глупцом, мой император, но я думаю, что это твое убеждение весьма наивно. Всегда придется сражаться за то, что дорого. Ты уже отразил два грозных вторжения. Грядут следующие. Если враги преуспеют в одном из них, через поколение никто об Империи даже не вспомнит.

— Прежде мне уже доводилось слышать подобную точку зрения, Конн, — невесело улыбнулся Зигмар. — Таким же аргументом меня пытался сломить некромант Морат. Если мы будем жить в страхе, что все пойдет прахом, то никогда ничего не построим, никогда не достигнем ничего. Так я жить не могу; я буду строить и ценой своей жизни защищать достигнутое. И ты, Конн, являешься частью этого, жизненно важной частью. Без твоей помощи мне не справиться. Только ты можешь и впредь объединять кланы и быть моим мечом на севере.

Карстен улыбнулся, лицо его вмиг преобразилось. Слова Зигмара польстили ему, но северянин почувствовал их искренность, и настроение его улучшилось. Он поднял кружку пива и чокнулся с Зигмаром.

— За это я выпью, — заявил Карстен. — Но мне-то известно, кто я. Сварливый старикан, которого таны кланов терпят графом только потому, что знают: любой другой клан меня тоже ненавидит. У меня нет сыновей, а потому эти самые таны ни на секунду не забывают, что через несколько лет избавятся от меня. Они могут и подождать.

Зигмар протянул руку, и Конн Карстен ответил рукопожатием.

— Так пусть же они ждут как можно дольше, — проговорил Зигмар.

Конн Карстен рассмеялся, и тут откуда-то из-за стен Большой палаты донесся звон колокола.

Праздновали еще часа три, но вскоре после разговора с императором Конн Карстен попросил его простить и удалился. Когда, покачиваясь, разошлись последние воины, а кое-кого даже пришлось уносить, Зигмар встал с трона и прошелся вдоль обширного зала выстроенной гномами Большой палаты. Стены были сложены из черного камня, который добывали в глубине Краесветных гор. Суровые гномы доставили его сюда на телегах, а потом под руководством Аларика возвели Большую палату.

Зигмар знал, что соплеменники прозвали Аларика Безумным, причем наградили этим прозвищем гнома крайне уравновешенного и прагматичного. Ныне Аларик трудился в глубине гор и ковал двенадцать могучих мечей для графов Империи. Перед битвой на перевале Черного Огня Пендраг изготовил для каждого из королей, предводителей племен, по щиту удивительной работы, и король Курган распорядился выковать и преподнести Зигмару мечи, которые будут под стать щитам.

Сам Аларик доставил Зигмару перед сражением за гору Фаушлаг первый меч — клинок, равного которому в царстве людей не было. Несмотря на то что оружие вручили Зигмару, он подарил его Пендрагу, графу Мидденхейма, а после его смерти меч перешел к Мирзе — некогда Вечному Воителю, а ныне новому графу.

Зигмар опустился на скамью и в лужице пролитого пива лениво набросал очертания волка. Он скучал по друзьям. Время раскидало их по разным уголкам Империи, и хотя каждый занимал свое законное место, Зигмару все равно хотелось бы быть рядом с ними. Удивительно, но ему не хватало даже дерзкого, необузданного Редвана. Молодой воин вместе с Белыми волками теперь расквартировался на вершине горы Фаушлаг в качестве почетной стражи Мирзы.

В Большой палате пахло остывшим мясом и выдохшимся пивом — мужским запахом воинов и товарищества. Когда луна вышла из-за длинного облака и осветила зал, Зигмар поднял лицо к небу. Он припомнил, как поймал у Большой палаты Кутвина и Венильда, которые пытались подсматривать за воинами в Кровавую ночь, и улыбнулся при воспоминании о давно минувших днях. С тех пор прошло два с половиной десятилетия, и Зигмар даже покачал головой при мысли о столь изрядном промежутке времени. И куда только оно утекло?

— Размышляешь о прошлом? — спросил Альвгейр, который сидел напротив него за столом с двумя кружками пива. — Я думал, это занятие стариков.

— Мы в самом деле старики, Альвгейр, — усмехнулся Зигмар.

— Ерунда, — отмахнулся Великий рыцарь Империи. Он был пьян. — Я силен так же, как в тот день, когда впервые взял в руки меч.

— Не сомневаюсь. Только мы уже не те молодые забияки.

— Кому они нужны? А у нас есть опыт, о котором могут только мечтать те сосунки, у которых материнское молоко на пушистых бороденках не обсохло.

— Те, которые уже настолько повзрослели, что обзавелись бородой.

— Так точно, — согласился Альвгейр, прильнув к кружке с пивом.

Зигмар знал, что Альвгейр завтра будет расплачиваться за то, что нынче позволил себе перебрать. Теперь избавиться от похмелья после возлияний было не так просто, как в юности. Давным-давно Зигмар выступил на войну при Астофене после целой ночи пьянства и чувствовал себя ничуть не хуже, чем во все прочие утра, но сейчас совсем другое дело: приходилось по чуть-чуть потягивать пивко, иначе на следующий день чувствуешь себя так, как будто сами боги колотят молотками внутри головы. Друг его все еще был могучим воином, но Зигмар знал, что он уже начал сдавать. Молодым человеком Альвгейр служил его отцу, королю Бьёрну, а теперь приближался к шестидесятилетию.

— Помнишь наше восхождение на вершину горы Фаушлаг?

— Помню ли я? Мне до сих пор это снится в кошмарах, — хмыкнул Альвгейр. — Прямо не верится, что я полез за тобой. Должно быть, у меня случилось помутнение рассудка.

— Думаю, у нас обоих тогда рассудок помутился, — согласился Зигмар. — Думаю, юности присуще некоторое безумие, а иначе в чем смысл?

— Смысл чего? Юности или безумия?

— Юности.

Альвгейр пожал плечами и сказал:

— Друг мой, ты не к тому обратился. Ежели хочешь получить умный ответ, лучше спроси Эофорта.

— Непременно, только он давным-давно ушел спать.

— Он всегда был самым умным, верно?

— Наимудрейший среди нас, — уточнил Зигмар. И сделал большой глоток пива.

Какое-то время они молчали, прислушиваясь к доносящимся снаружи добродушным спорам выпивших воинов, которые расходились по домам. Зигмар запросто мог догадаться о предмете их шумных пререканий, ибо в молодости у него с побратимами причины для этого были те же самые: женщины, война и слава.

— И все же я порой скучаю по тем временам, — задумчиво произнес Зигмар, — когда в твои обязанности вменяется лишь нацепить доспехи, взять в руки меч и помчаться в бой. И в ушах грохочет кровь. Сражаешься, убиваешь врагов и едешь назад с раскрасневшимися щеками. Тогда все было проще. Да, я скучаю по тем временам.

— В молодости все кажется просто.

— Знаю, но как было бы здорово снова пожить такой жизнью, хотя бы недолго. Чтобы не надо было волноваться о судьбах тысяч людей, стремиться идти вперед и защищать все, что уже достигнуто, опасаться за то, что случится со всем этим после тебя.