Весь остаток того уик-энда и весь понедельник я была потеряна, потеряна для мира, в котором родилась, потому что стала гражданкой мира новеллет и повестей Герти. Мир её прозы во всём был нашим миром, но её взгляд делал его лучше и интереснее. В её вещах было много искреннего чувства, но ни капли сентиментальности; сострадание без унизительной жалости; прощение, которое требовало раскаяния; праведное негодование, но не едкая злость по отношению к глупым и невежественным. Три её вещи были блестящими. Семь — очень хорошими. Остальные пять страдали не качеством письма, а замыслом, хотя и они читались легко, увлекали и, скорее всего, тоже могли быть напечатаны.

Я пообещала Герти целый день подробного разбора — только мы вдвоём, с бутербродами у неё в комнате, и даже Рафаэлю не разрешалось нас прерывать. Её восхищала сама мысль о том, что она называла «Брэмли-холльской конференцией претенциозных писателей из богатеньких сопляков». Талантом её я, конечно, не обладала, но прочла тысячи романов и много над ними думала. Меня радовало уже одно воображение того, что я, быть может, сумею поделиться с ней какими-то мыслями, которые хоть чуть-чуть придадут ей уверенности и, возможно, помогут отшлифовать её стиль с девяноста девяти процентов совершенства до девяноста девяти с половиной. Мне хотелось перечитать всё снова и снова, прежде чем говорить, и потому среду мы назначили днём, когда вцепимся друг в друга когтями в литературной кошачьей драке века.

Во вторник в десять утра, просидев на диване с рукописями уже шесть часов, я и не подозревала, что Капитан Фарнам явился с каким-то делом, о котором отказался говорить, пока в разговор не включат меня. Лоретта пришла ко мне и сказала, что Капитана можно вышвырнуть и даже вызвать полицию, если он откажется уйти. Однако, учитывая, что почти восемь лет он не делал ни малейшей попытки влезть в нашу жизнь, разумно было допустить, что теперь он в отчаянном положении. А отчаявшиеся люди, если к ним вовсе не прислушиваются, совершают безрассудные и глупые поступки. Она пообещала, что он не получит желаемого, если это поставит под угрозу моё будущее или уменьшит моё счастье. Она заверила меня, что бояться его незачем: она и Франклин не подпустят его ко мне.

— Я не боюсь, что Капитан меня ударит, — сказала я. — Никогда не боялась. Он трус. Я иногда опасалась, что он отвезёт меня куда-нибудь в глушь и бросит там, в лютом холоде и темноте, где у меня почти не будет шансов выжить. И ещё боялась, что однажды он перестанет воровать для меня библиотечные книги. Но бояться его? Его самого? Никогда.

— Он настаивает, чтобы разговор был снаружи, где нас никто не подслушает. Он, ради всего святого, считает, что мы можем записывать любой разговор в доме. При той жизни, какую он вёл, может, у него и правда есть причины для паранойи. Линетт и мистер Райнхардт сейчас расставляют складные стулья на большой лужайке. Он даже беседке не доверился — будто под полом там могут прятаться агенты Пинкертона.

Она держала меня за руку, пока мы шли от дома, через розарий, к середине лужайки площадью в акр. Три складных стула стояли в ряд, лицом к одному-единственному, поставленному в двенадцати футах напротив. Капитан ждал на своём одиночном стуле. За восемь лет он немного облысел и располнел, но бледным оставался как прежде. Когда другие мужчины толстеют, они кажутся мягкими. Он же выглядел твёрдым, как минерализованный скелет динозавра. Как всегда, на нём был твидовый костюм-тройка, который, по его мнению, придавал ему респектабельность. Хотя утро было тёплым, июльским, ни одна капля пота не придавала его лицу хоть сколько-нибудь человеческий вид.

— Платье хорошее, — сказал он, когда мы сели напротив. — С задачей справляется. Кто-нибудь, может, и сочтёт его странным, но ни за что не догадается, что под ним скрыто.

— Довольно, — сказал Франклин. — Или можете уйти прямо сейчас.

— Я не оскорбилась, — сказала я. — На скунса не обижаются, когда он воняет. Это просто маленький испуганный зверёк, у которого нет другого оружия, кроме собственной вони.

— Моя девочка, — сказала Лоретта, улыбнувшись и положив руку мне на плечо.

Капитан остался невозмутим. Он ненавидел доставлять кому бы то ни было удовольствие видеть, что осуждение или похвала его задевают.

— Добры вы или злы — для меня совершенно неважно. Ничего личного. Я заключаю сделки, я деловой человек. Я пришёл сделать предложение, которое избавит вас от трагедии. Если мы придём к соглашению, я выполню свою часть. Если же вы решите не поступать правильно, последствия будут на вашей совести, а не на моей.

— Какое ещё предложение? Какая сделка? — потребовал Франклин. — Не представляю, какие у нас вообще могут быть с вами дела.

— Ничего, — сказал Капитан. — Я уже всё за вас представил. Мне требуется сто тысяч долларов. Поскольку в последние годы банки всё же стабилизировались, полагаю, вы больше не держите основную часть состояния наличными, а именно в таком виде я и должен их получить. Но уж сто тысяч у вас наверняка найдутся в домашнем сейфе.

— Вы сошли с ума, — сказала Лоретта.

Она вскочила и успела сделать два шага к нему, прежде чем, видимо, сообразила, что уже сорвалась с места. Она остановилась, глядя на него сверху вниз с презрением.

— Мы заплатили вам сорок тысяч, чтобы вы отцепились от Аддиэл. Она вам никогда не принадлежала. Почти восемь лет назад мы удочерили её. Она не ваша и никогда вашей не будет.

Он поднял обе руки ладонями к Лоретте — словно призывал её успокоиться и дать ему объясниться.

— Я приехал не затем, чтобы заявлять права на Алиду — или Аддиэл, как вы её зовёте. Я прекрасно знаю, что удочерение законно. Никаких прав на неё у меня нет. Сядьте, пожалуйста. Возьмите себя в руки, и давайте решать это как деловые люди.

После короткого колебания Лоретта с явной неохотой вернулась на стул.

Кулаки Франклина лежали на его бёдрах, но голос был тих и ровен.

— У вас есть её фотографии? Вы клялись, что их нет. Если теперь вы намекаете, что публично её опозорите, и требуете деньги за молчание, — это вымогательство. Уголовное преступление.

— Я не жестокий человек, — сказал Капитан. — Я был хорошим другом и щедрым благодетелем для многих бедных, изуродованных существ, от которых большинство людей отвернулось бы с брезгливостью и страхом. Фотографий у меня нет. Деньги вы бы мне не вымогательством платили. Вы бы платили страховой взнос, чтобы гарантировать безопасность девушки.

Будь у слов вес, слово «безопасность» бухнулось бы на газон с глухим стуком.

Когда я отвела взгляд от Капитана — не от страха, а от возмущения, — я вдруг заметила, что день стал жутко тихим. Обычно «Брэм» был благословлён птичьим пением, но только не сейчас. Обычно в небе разыгрывался балет ласточек и феб, а теперь не было видно ни единой птицы в полёте. Пёс держался поодаль, наблюдая за нами из беседки, просунув голову между балясинами. Казалось, вся живая природа отступила, почуяв, что в эти сады вошло Зло.

— С вами мы разберёмся, — сказал Франклин. — Это самое близкое расстояние, на которое вы ещё когда-либо подойдёте к ней, — и останетесь при этом в живых.

— Опять же, — сказал Капитан, — вы приписываете мне преступные способности, которых у меня нет. Я никогда не причинил бы Алиде Аддиэл ни малейшего физического вреда. Вы покупали бы страховку, чтобы защитить её от человека с более буйной натурой, чем у меня.

— И откуда же исходит эта угроза? Кто этот человек?

Капитан улыбнулся и кивнул.

— Нельзя продавать страховку, не назвав угрозу, от которой клиент страхуется. Я объясню. Получив ваши сорок тысяч в тридцатом году, я продал свою долю в Музее диковин за весьма приличную сумму, а также свой участок у океана в Сан-Клементе. Я понял, что теперь у меня достаточно средств, чтобы заняться вложениями, которые через несколько лет обеспечат мне куда более роскошную старость, чем я прежде рассчитывал. И в самом деле, несмотря на экономический кризис, у меня всё шло весьма неплохо — до тридцать пятого. Моя ошибка заключалась в том, что я поверил: наше правительство окажется достаточно компетентным и приведёт финансовый корабль в порядок задолго до этого срока. Я выстроил инвестиции так, чтобы они сработали к тридцать пятому. Глупо с моей стороны. И вот уже тридцать восьмой, а мы не продвинулись ни на шаг, и в Вашингтоне никто не поумнел настолько, чтобы понять, как всё исправить. Последние три года я истекаю долларами — худшая болезнь из всех, какие мне доводилось переносить. Месяц за месяцем я всё чаще думал о клане Фэрчайлдов, который спокойно плывёт сквозь Депрессию в своём прекрасном поместье. Я выяснил о вашей семье всё, что смог. И никак не мог понять, на каком основании склонить вас к деловым отношениям. А потом все мои годы в Музее диковин подсказали ответ.