Я сказала:

— Я, видите ли, прочла этот список. Между «душевнобольными» и «слепыми» там значатся «генетически непригодные сообщества» и «уроды».

Я была уверена, что хотя бы крошечная доля вины всё-таки её кольнёт и заставит посмотреть на изуродованную руку нашей Герти. Однако становилось всё яснее, что мисс Блэкторн лишена даже той степени самосознания, которая позволила бы ей вообразить, будто она способна на дурную мысль или дурной поступок.

— Мёртвые птицы, мыши, маленький кролик — всё это было нужно, чтобы втянуть детей в загадку. Но потом — Мартин Леверет, Франсуа Ле Клерк, «Даркмур-лейн»... В чём был ваш замысел? Чего вы надеялись добиться?

Её бледность потемнела, перейдя в румянец — не стыда, а праведного гнева.

— Они должны знать, разве нет? Почему они должны вырасти, веря, будто их родители занимаются чем-то важным, а потом однажды узнать, что всё это мусор? Во время одной из их постановок в драке погиб человек. О да, это сделал Ле Клерк, но они как ни в чём не бывало продолжили съёмки. Они выпустили картину и заработали свои деньги. Они всегда зарабатывают свои деньги.

Как учительница, она, похоже, питала слабое уважение к разуму.

— Они всегда зарабатывают деньги, потому что делают низкопробные развлечения, а не искусство. Они не снимают фильмы о важных темах, вопросах, программных установках, о политике, которая вдохновляет подлинных художников. Они производят кашицу — киношный эквивалент детского питания Gerber, — и сами слепы к собственной пустоте. Они потакают идиотам, дуракам, непригодным, тогда как мир должен избавиться от этих бесполезных людей, не потакать им, а избавиться от них.

Она поднялась с кресла. Возможно, собиралась уйти. И тут дверь школьной уборной отворилась. Луиджи Латтуада, присутствовавший в качестве свидетеля, шагнул в класс, а следом за ним вошли Лоретта и Франклин. Ослепительная улыбка шефа была не такой тёплой, как обычно, ибо он знал, к какой именно группе «непригодных» она причислила бы его. Фэрчайлды не улыбались вовсе.

Поскольку занятия отменили, мы с детьми собрались в павильоне с холодными бутылками кока-колы, хотя для такого баловства день был ещё слишком ранний. Двадцать четыре года назад кокаин из этого напитка исключили и заменили кофеином, но дети всех возрастов по-прежнему строили догадки, будто в рецепте всё ещё остаются следы наркотика.

— Если выпить достаточно бутылок быстро, одну за другой, — предостерёг Гарри, — скажем, сорок штук, тебя бы так раскочегарило...

— Или извергало бы, как Везувий, — сказала Гертруда.

Гарри стоял на своём.

— А если бы с тобой такое случилось всего два раза, ты бы на всю жизнь стала кокаиновым наркоманом, жалким торчком, которому один выход — только с моста.

— Лучше уж выпей эти сорок бутылок прямо на мосту, — сказала Гертруда.

— А зачем мне пить на мосту?

— Если выпьешь всё это дома, то по дороге к прыжку будешь каждые три минуты останавливаться пописать. До моста ты так и не доберёшься.

— Тогда я заберусь на крышу «Брэма» и нырну вниз головой на террасу.

Гертруда издала брезгливый звук.

— И кто это будет убирать? Никто из тех, кто здесь работает, не нанимался возиться с омерзительной кучей пропитанного мочой мальчишечьего желе.

— Чтобы уже покончить с этой темой, — сказала Изадора, — обещаю, что уберу останки сама. Для меня это будет честь и удовольствие.

— Чёрт, — сказал Гарри, — да я бы ни за что не стал прыгать с крыши и оставлять после себя такое безобразие. Я бы выпил эти сорок бутылок, сидя в Cadillac, а потом на скорости сто миль в час влетел бы в устой моста.

— Это, — спросила Гертруда, — тот самый мост, с которого ты собирался прыгнуть, если бы сумел до него дойти? — Она повернулась от брата ко мне. — Иногда мальчишки вообще ни малейшего смысла не имеют. Ты это замечала, Алида?

Мистер Симингтон нашёл нас в павильоне и сказал, что Лоретта и Франклин ждут меня в его кабинете и мне лучше поторопиться. Утренние события так меня расстроили, что по выражению лица мистера Симингтона и по его тону я не могла понять, что именно хотят сказать мне мои опекуны.

Пока я шла к дому и проходила через комнаты первого этажа, я перетасовывала свою колоду воспоминаний о недавнем происшествии, тревожась, не попадётся ли мне джокер — нечто такое, что я сделала и что можно было бы счесть вредным для детской души. В конце концов, что я знала о семьях, если у меня никогда не было собственной? Что я знала о традициях и общем опыте семьи Фэрчайлдов? Очень мало. Только поверхность. И всё же, пробыв там лишь неделю, я добилась увольнения мисс Блэкторн — по крайней мере, это могло выглядеть именно так. Да, Лоретта и Франклин участвовали в моей ловушке для учительницы, оставаясь вне поля зрения и подслушивая, но, оглядываясь назад, они могли счесть этот опыт унизительным.

Когда я пришла, дверь в кабинет была открыта, и я закрыла её за собой. Лоретта и Франклин стояли у окна, глядя в сады. Услышав дверь, они обернулись.

— С тобой всё в порядке, Алида? — спросила Лоретта.

— Да, мэм. Но мне жаль, что я доставила вам столько неудобств — из-за того, что мисс Блэкторн ушла и заменить её некем.

Помимо письменного стола, в комнате стояли диван с глубокими пуговичными утяжками, обитый тёмно-красной кожей, и два кресла с пуфами для ног. Лоретта похлопала по дивану, и я села. Она устроилась рядом и взяла одну из моих рук в перчатке. И вот тогда я подумала, что, пожалуй, всё будет хорошо.

Франклин присел на пуф.

— Алида, дорогая, я уже не раз ошибался, придавая университетским дипломам больше значения, чем следовало, но больше такой ошибки не совершу. Мы с Лореттой окончили школу. Никакого дальнейшего образования. Ни денег, ни времени на это не было. У Имоджин был диплом лучшего женского колледжа в Америке. Именно это и решило дело, поэтому её и наняли. Она окончила его с высшим отличием. Не покладая рук трудилась вместе с президентом Вильсоном, когда тот пытался создать Лигу Наций. Пошла работать в «Смарт сет», остроумный интеллектуальный журнал. После того как её родители разорились во время великой рецессии 1920–1921 годов, два года она жила без их содержания, а потом ей понадобилась работа с лучшей оплатой и льготами. Казалась скромной. Уверяла, что любит детей и чувствует потребность оберегать их невинность. Мы считали огромной удачей, что нашли её. — Он постучал костяшками по лбу, словно говоря, что тот деревянный, как голова у Пиноккио. — Ремесленники, люди, живущие своим мастерством, рабочие, зарабатывающие силой и тяжёлым трудом, фермеры, торговцы, секретарши — мне никогда не встречались те, кто отдал бы свой драгоценный здравый смысл на съедение какой-нибудь идеологии. Но, по моему опыту и по опыту Лоретты, есть особый сорт людей, для которых академический мир — не только престиж, но и блеск, трон власти. Они считают идеи важнее людей. Им нравится не поощрять молодые умы к самостоятельному мышлению, а шлифовать и обтачивать их, превращая в зеркальные отражения предрассудков и заблуждений учителя. Нам казалось, что мы уберегли наших малышей от подобных тлетворных влияний, но мы ошибались.

Лоретта мягко сжала мою руку.

— Поведение мисс Блэкторн было предательским. Но её разглагольствования о евгенике мало что значили для таких маленьких детей, как Иззи, Герти и Гарри. Я утешаю себя тем, что рано или поздно они всё равно стали бы воспринимать это серьёзнее, поняли бы, какое это зло, и пришли бы к нам. Как и большинство матерей, я думаю, что мои ягнята слишком умны, чтобы попасться на удочку какой-нибудь омерзительной шарлатанки. Но человеческое сердце бывает слишком лёгкой добычей для воплощённой тьмы. Хотя бы один из наших детей мог бы... мог быть потерян для нас навсегда, превращён этой сукой в машину ненависти.

— Нет, — сказала я. — Ни один из ваших. У каждого из них сильный ум. А когда они вместе — они в десять раз сильнее.