По приглашению моей напарницы по головоломке в одиннадцать часов к нам заглянул мистер Джованни Леоне. В Голливуде мистер Леоне значил для обуви то же, что мисс Марджори Мерримен — для платьев и аксессуаров. Я возразила, что почти всегда ношу тапочки, и моим необычным ногам в них вполне удобно. Лоретта заявила, что тапочки не годятся.

— Мы семья любителей прогулок, милая. Ты будешь подолгу гулять с нами по пляжу, подолгу гулять по паркам. Время от времени мы будем ездить в Сан-Марино, чтобы гулять по поместью Хантингтонов. Генри Хантингтон, чудесный человек, умер три года назад, но оставил после себя поразительное наследие. Генри был помешан на книгах, помешан на искусстве и просто без ума от затейливых садов. Поместье занимает шестьсот акров, и половина его великолепно распланирована. Иногда мы бродим там часами.

Мистер Леоне не просто продавал обувь. Он и его мастера изготавливали её на заказ. Эту обувь носили все самые стильные люди — и женщины, и мужчины. Лоретта настаивала, что я должна перестать упрямиться и немедленно позволить снять с меня мерки. Время мистера Леоне дорого стоит, сказала она; шесть пар его обуви, подходящих для самых разных случаев и занятий, обойдутся нам в цену Ford Model A Victoria. Я уже собралась как-то отреагировать, но лёгкий изгиб правого уголка рта Лоретты и особый огонёк в больших карих глазах мистера Леоне подсказали мне, что она меня просто поддразнивает.

Я сказала:

— Если бы я много лет делала такую обувь, то давно уже удалилась бы на виллу в Италии.

Мистер Леоне улыбнулся.

— Когда будут готовы эти шесть пар, так я и поступлю.

Голос у него был мягкий, а манеры — такие же кроткие, как у священника, чья вера подлинна. Без сомнения, Лоретта подготовила его к тому, что он увидит, когда я сниму носки и тапочки. Но меня тронуло то, с какой деловитой естественностью он начал снимать мерки, одновременно располагая меня к себе милыми забавными историями о некоторых знаменитостях, носивших его обувь. Рядом с ним мне почти начинало казаться, будто мои ноги не просто ничем не примечательны, но даже достойны хрустальных туфелек и способны привлечь внимание принца. К тому времени, как он настоял, что сам наденет на меня носки и поможет снова обуться в тапочки, его нежность уже едва не довела меня до слёз. Однако я не хотела превращаться в Плаксу Ванду, которая каждые десять минут рыдает в платочек, пока тот не съёжится до размера почтовой марки, и потому призвала своё сердце вести себя прилично.

До этого места в моём рассказе у вас могло сложиться впечатление, будто моё трёхдневное путешествие от жизни порабощённого уродца к положению подопечной видной семьи из мира кино было столь же лёгким и радостным, как, должно быть, полёт птицы, сорвавшейся с ветки в небесную высь. На самом же деле, хотя глубокая радость и составляла в этом главную часть, я часто пребывала и в душевном смятении — боялась, что мой взлёт внезапно обернётся падением, смущалась светской роскошью, к которой совершенно не подходила, терялась в манерах, обычаях и правилах этого нового мира. Оглядываясь назад, я понимаю, что мужество и решимость идти вперёд и становиться такой, какой они верили, что я могу стать, мне дали не богатство моих новых опекунов, не перспектива свободы и даже не любовь, с которой они меня приняли. Больше всего меня влекла вперёд доброта, которой они меня осыпали, доброта без жалости, и не только их доброта, но и доброта мисс Мерримен, мистера Леоне и столь многих других их друзей. Времена жестоки и с каждым днём всё жёстче, а колония тех, кто делает кино, ничуть не менее жестока, чем большой мир, который она развлекает, а может, и более. Каким-то образом, благодаря какому-то качеству, которым обладали Лоретта и Франклин, — качеству, в котором были и честность, и порядочность, и сострадание, но которое не исчерпывалось одними этими словами, — благодаря чему-то, что тогда превосходило моё понимание, они собрали вокруг себя сообщество родственных душ, более добрых людей посреди в остальном жестокой и равнодушной вселенной.

Они предпочитали, чтобы я называла их Отцом и Матерью, но я не могла. Для меня мои спасители навсегда оставались Франклином и Лореттой — и никак иначе. Удобнее всего мне было бы обращаться к ним «сэр» и «мэм», но они это запретили. Я думала о себе не как о члене семьи, а как об их преданном друге. Хотя мне даровали множество привилегий, я ни на одну не притязала. Меня уже само по себе изумляло, что меня спасли, что меня ценят. Я поставила себе задачу стать тем самым другом семьи, который никогда их не подведёт.

Именно тогда я поняла, что вскоре должна начать писать о них и обо всём, что они для меня сделали. Мой материал будет совсем не похож на ту жестокость, самовлюблённость и беспечность Тома и Дейзи Бьюкененов и их друзей, которые Ник Каррауэй описал в «Великом Гэтсби». Даже если бы Фэрчайлды и их круг под покровом блеска оказались такой же «гнилой публикой», как Бьюкенены и им подобные, у меня не было тонкого нюха Ника на нравственную небрежность любых степеней. Мои семнадцать лет безжалостно сталкивали меня с высшей степенью порочности — такой, как у Капитана и ему подобных, — и я полагала, что из-за этого перестала различать запах меньшего зла.

В ту ночь, накануне нашей короткой поездки в Брэмли-Холл, я в уединении своей комнаты в бунгало, где меня никто не мог услышать, тихо плакала. Причиной была не печаль, а как раз противоположное. Я позволила себе это ненадолго, а потом уснула. Капитан мне не снился, и я надеялась, что больше никогда не приснится.

Во вторник утром Франклин вернулся в отель «Беверли-Хиллз», чтобы позавтракать со мной и Лореттой, а потом отвезти нас домой. На нём были синий спортивный пиджак с узорчатым нагрудным платком, белая рубашка с расстёгнутым воротом, серые фланелевые брюки и чёрные лоферы от Джованни Леоне. Выглядел он прекрасно. И держался тоже расслабленно — словно подготовить детей и всю прислугу поместья к моему приезду оказалось для него вовсе не тяжело, хотя я была уверена, что это наверняка стоило ему немалых усилий.

Марджори Холлингсуорт Мерримен и её ценная помощница по имени Сельма Сколимовски прибыли с первой партией моего нового гардероба. Всё было прелестно. Я радовалась куда сильнее, чем ожидала, и впервые в жизни одевалась с удовольствием. Я и не представляла, что нижнее бельё может быть таким удобным и при этом таким изящным, хоть и скромным, — и закрывать даже мои непростые руки. После некоторых колебаний я выбрала сапфирово-синий халат с белым воротничком «питер-пэн», белыми манжетами шириной в два дюйма и белой лентой шириной в дюйм по подолу. Лоретта и Франклин сказали, что я красива, но, конечно, они не могли сказать иначе, а я знала, что это не так. И всё же должна признать: выглядела я вполне пристойно.

В тот солнечный сентябрьский день 1930 года, когда Франклин провёл жёлтый седан Cadillac через ворота поместья и остановил машину в верхней точке обсаженного пальмами кругового подъезда, Брэмли-Холл вознёсся передо мной с величавостью дворца. Меня пробрала дрожь собственной несоразмерности этому месту.

Лоретта обернулась на переднем пассажирском сиденье и посмотрела на меня.

— Теперь это принадлежит и тебе, милая. Всё это принадлежит тебе ничуть не меньше, чем кому бы то ни было.

Хотя все те несколько дней, что я знала Лоретту и Франклина, они были неизменно сострадательны и добры ко мне, её дивное обещание звучало так невероятно, что я невольно спросила себя, не может ли оно быть неискренним. Всё то добро, что они мне сделали, — не было ли это обманом, хитрой приманкой, чтобы заманить меня в новое рабство, ещё худшее прежнего? Нет. Невозможно. Подумать так значило бы проявить чёрную неблагодарность. Моё сомнение родилось из убеждения, внушаемого мне с раннего детства всеми вокруг: я недостойна той жизни, какой наслаждаются почти все люди. При всей красоте и великолепии Брэмли-Холла меня вдруг охватил страх, что в его стенах скрыта ещё не открывшаяся мне правда — мрачная, страшная тайна.