Первые часы 1931 года Рафаэль проспал на моей кровати, громко посапывая. Мне приснился призрачный Крысолов, который вёл через тёмные комнаты и коридоры бесчисленные толпы красноглазых крысиных духов, пока мы спали. Когда я увидела, что этот призрачный Крысолов — Капитан, я начала тихо вскрикивать от ужаса. Полностью я от этого не проснулась, но потревожила сон моей овчарки. Рафаэль придвинулся ко мне, положил голову мне на плечо и стал лизать мою шею, пока я не проснулась с судорожным вздохом и не села на постели, откинув подушки.

После нескольких месяцев отсутствия Капитан за две недели уже во второй раз прокрался в мои сны. Как и прежде, я сказала себе, что эти визиты ничего не значат. В конце концов, если подумать, сколько лет я прожила под игом хозяина аттракциона уродцев, мне следовало бы каждую ночь видеть о нём ужасные сны.

Маленький электрический ночник в виде свечи рассеивал худшую часть темноты. В этом слабом сиянии я спокойно легла снова, отказывая Капитану в какой бы то ни было власти надо мной. Я повернулась на бок и оказалась лицом к лицу с Рафаэлем. У него была привычка не отводить взгляда, пока смотрю я. Я снова и снова проводила затянутой в перчатку рукой по его боку и сказала:

— Иногда мне кажется, что когда-то мы с тобой уже долго странствовали вместе по дороге из Ниневии в Мидию.

Он трижды ударил хвостом по матрасу, но что именно это значило, я не знала.

Я тревожилась о том, какое несчастье может обрушиться на мою новую семью, но следующие три года оказались для Фэрчайлдов добрыми. Мы прожили пору тепла и мёда, хотя за стенами Брэмли-Холла события, казалось, всё время двигались к чему-то холодному и горькому.

Второй сон в голубых тонах происходил в Музее диковин. Дождь барабанил по натянутому полотнищу шатра. На обозрение были выставлены только два человеческих уродства. Я была единственной платной посетительницей.

Первый закуток венчал транспарант с надписью Жадность. На помосте за столом сидел Капитан Фарнам, ложкой зачерпывал золотые монеты из миски и ел их с ненасытной жадностью. Пока он ел, зубы у него ломались и кусками падали на стол, но ему не было до этого никакого дела.

Следующий экспонат назывался Зависть. Здесь Капитан был одет в смокинг фокусника. Из цилиндра он вытащил голубя со связанными крыльями, так что тот не мог летать. Капитан сунул птицу обратно в цилиндр, выхватил пламя прямо из воздуха и швырнул огонь на голубя.

В ужасе я бросилась назад, ко входу, и остановилась при виде дождя. Вместо слов Пропуск на одного на билете у меня в руке было написано Сострадание, а на обороте — Месть. Я провела большим пальцем по последнему слову и стёрла его. Старуха, продававшая билеты, взяла мой билет, и буря прекратилась. Я вышла наружу, под солнечный свет. Аттракцион «десять-в-одном» исчез вместе со всем карнавалом, и осталась только билетёрша. Она сказала: «Сострадание даётся не так-то просто, милочка», — и тоже исчезла.

— из письма Алиды, 17 апреля 1927 года

За три года после моего первого Рождества в «Брэме» в большом мире произошло многое. Экономика рухнула. Вырос Эмпайр-стейт-билдинг. Сухой закон закончился. Пять тысяч банков разорились. Десять миллионов человек остались без работы. Русские коммунисты убивали десятки тысяч людей. В других странах набирал силу фашизм. В воздухе пахло войной. Всё меньше кинофильмов приносило прибыль. Некоторые голливудские актёры, скатившись от славы к безвестности, от богатства к нищете, кончали с собой.

В мире, полном грозных драм, маленький мир «Брэма» оставался островом покоя и достатка, за что мы были благодарны. Более того, жизнь в стенах поместья была такой приятной и так мало затронутой бедами времени, что, хотя я и писала о тех днях в своём дневнике, я решила не включать их сюда. Одним они показались бы лишёнными событий, а потому скучными. Другие, возможно, возмутились бы такой безмятежностью в пору, когда несметное множество людей выбивалось из сил, — хотя я порой думаю: сколько из этих людей, рассуждающих подобным образом, пошли бы на аттракцион «десять-в-одном», когда следующий карнавал приехал бы в город, и уделили бы его человеческим диковинам не больше внимания, чем зверям в зоопарке.

К 1934 году Франклин и Лоретта работали усерднее, чем когда-либо. Как я со временем поняла, в юности их закалили ужас и трагедия, и они научились обращать невзгоды себе на пользу. Два их недавних фильма стали оглушительными хитами. Кроме того, у них была доля в «Чемпионе», который принёс Уоллесу Бири премию «Оскар» как лучшему актёру в 1932 году, и ещё более прибыльная доля в «Гранд-отеле» с Гарбо и Бэрримором.

Три года означали три дня рождения, а значит, мне исполнилось двадцать, Изадоре — пятнадцать, Гертруде — тринадцать, а нашему Гарри — двенадцать. В те суровые времена дети взрослели быстрее — и те, кто жил на истёртом краю нужды, и те, кому повезло больше и кого, как нас, учили тому, что достаток — это благословение, а не обещание вечного благополучия. Даже для юного Гарри охота за привидениями и прочие ночные игры утратили прежнюю прелесть. Хотя клуб Клайда Томбо официально никто не распускал, он перестал существовать, а мы даже не сразу это заметили.

Изадора выросла в серьёзную пианистку. Она брала уроки с десяти лет, но о музыкальной карьере не думала до лета 1931 года. Именно тогда Хармони, теперь уже миссис Сассман, подошла к Лоретте и сказала, что, занимаясь домашней работой, слушает, как упражняется Изадора. Поскольку многообещающая когда-то карьера Хармони оборвалась двенадцатью годами раньше, после взрыва в Бостоне, ей было мучительно, почти невыносимо видеть, как дарование Изадоры может остаться нереализованным.

— Её учительница, миссис Арнетт, — чудесная женщина, — сказала Хармони, — но её собственного таланта хватило бы разве что учить светских барышень играть на домашних вечерах, когда те выйдут в свет. Она просто недостаточно хороша ни для концертной сцены, ни даже для по-настоящему сильного оркестра. А Изадора и есть настолько хороша, может быть, даже гениальна. Но Элис Арнетт не в состоянии это распознать и, к сожалению, не способна помочь Изадоре раскрыть весь её потенциал.

Поражённая заботой своей горничной, Лоретта сразу перешла к сути.

— Хармони, дорогая, я знаю, какой музыкантшей вы когда-то были, что вы потеряли и с какой самоотдачей относитесь ко всему, за что берётесь. Если вы говорите, что у Изадоры такой потенциал, значит, так и есть. Так не сделаете ли вы для неё то, чего не может миссис Арнетт?

Удивлённая, Хармони сказала:

— О нет. Я бы с радостью, если бы могла. Но с такими руками… Я могу показывать ей отдельные пассажи, но не так, как нужно для публичного исполнения. Уже не могу.

— Музыка живёт в сердце, — ответила Лоретта, — а техника рождается в уме. У вас большое сердце и прекрасный ум, Хармони. Когда учитель показывает ученику несколько тактов или даже больше, ему не нужно играть на уровне Карнеги-холла. Важно, чтобы ученик вдохновился играть лучше своего учителя.

Хармони хотела, чтобы её убедили, а Лоретта была полна решимости её убедить. И вскоре рыжеволосой, веснушчатой миссис Сассман, остававшейся по-прежнему ценной горничной, предложили дополнительное жалованье за работу преподавательницы фортепиано.

Я поклялась помнить так много особенных дней в «Брэме», что хорошо ещё, что память у меня исключительная. День, когда Хармони получила эту вторую должность, навсегда останется одним из них. Она пришла ко мне в комнаты поделиться новостью и была так счастлива, будто до подлинной эйфории ей оставался всего один шаг. Через двенадцать лет после того, как она потеряла всякую надежду на карьеру пианистки, ей казалось, что её сошедшая с рельсов жизнь снова встала на путь. Душа у неё была так добра, что мысль направить Изадору к жизни прославленной музыкантши приносила ей почти столько же радости, как если бы звездой могла стать она сама. С тех пор все мы в этом особенном доме слышали, как игра Изадоры неуклонно поднимается к той высокой вершине, которой, по убеждению Хармони, девочка была способна достичь.