Марджори Мерримен, кутюрье звёзд, не ахнула и не издала того тоненького всхлипа сострадания, к которому я так привыкла. Голос её ничуть не напрягся, когда она сказала, вполне по-деловому:

— Ну, с нижним бельём мы можем добиться куда большего, чем это. То, что я тебе сделаю, будет и удобнее, и красивее. Тебе будет тепло, но при этом свежо. Гарантирую. И я думаю, платья — не лучший путь. Длинный свободный халат, до пыли, куда практичнее. Однако это не значит, что ты обязана выглядеть так, будто тебя обрядили в сурового монаха, отправившегося в покаянное паломничество. Халаты должны иметь форму, быть спокойных цветов, возможно, с хорошим кружевом у воротника и на манжетах. Контрастные пуговицы, кант, всевозможные тонкие штрихи, хотя не слишком много на одной вещи. Я сошью тебе семь разных халатов — по одному на каждый день недели, — и ещё семь про запас, чтобы у тебя всегда был подходящий выбор по случаю и настроению. А твои перчатки — согласимся? — несколько далеки от изящества. Можно взглянуть на твои руки, дорогая?

Я сняла перчатки, и сразу увидела, что к виду моих рук она готова не вполне. До прошедшей ночи моя жизнь была жизнью строгих повторов: один и тот же распорядок, одни и те же переживания день за днём, одни и те же оскорбления — без всякой надежды на перемену. Потому-то я и не привыкла к неожиданностям. Но реакция мисс Мерримен на мои руки действительно стала для меня неожиданностью. Она опустилась передо мной на колени, взяла мою левую руку в обе свои и поцеловала её, а потом и правую. Она сделала это с такой нежностью, что глаза мои наполнились горячими слезами, и мне стоило большого труда подавить их — так же, как она подавила свои.

— Тебе больно? — спросила она.

— Нет, мэм. Это не артрит, просто пальцы у меня такие. Они не болят. Работают нормально. И это не синяки и не грибок. Ногти у меня всегда такие.

Она подняла на меня глаза и улыбнулась.

— Я создам для тебя самые удивительные перчатки, Алида. Правильно подобранные перчатки способны придать особенность даже самому обычному наряду. У светских дам бывают целые коллекции перчаток, и у тебя тоже будут. Одежда, конечно, должна быть стильной и со вкусом, но аксессуары ничуть не менее важны.

Теперь, когда мисс Мерримен увидела, какие трудности мои деформации создают в одежде, она попросила меня снять туфли и длинное нижнее бельё, чтобы можно было снять точные мерки, а их требовалось куда больше, чем с её обычных клиенток. Я сделала это без стыда, потому что теперь знала: я в обществе людей, которые видят во мне не уродца, а девушку. Пока она работала сантиметровой лентой и заносила результаты в маленький блокнот, я замечала, как она то и дело поглядывает на пачку Pall Mall на столике. Я спросила, не хочет ли она сделать паузу ради сигареты.

— Дорогая моя, — ответила она, — выйдя отсюда, я с огромным удовольствием мигом выкурю всю пачку. Но хотя отношение Лоретты и Фрэнка к табаку — столь же трезвенническое, сколь неосведомлённое и прямо-таки нелепое, — я так их люблю, что уважаю их просьбу никогда не курить у них дома или в конторе.

— Но это ведь не дом и не контора, — заметила я. — И пепельницы тут повсюду.

— Всё верно, — сказала она. — Но я уверена, Лоретта заявит, что пока она живёт здесь, отель и есть её дом, а я уже поняла, что мне недостаёт умственных способностей, чтобы выиграть спор у твоей матери. Однако через несколько лет, когда тебе исполнится двадцать один, если ты вдруг решишь приобщиться к благородной традиции сэра Уолтера Рэли, мы с тобой тайком улизнём за гараж и закурим вместе.

Лоретта сделала сердитое лицо, но я видела, что она забавляется и что её негодование притворно.

— Не могу представить себе ничего более очевидного и бесспорного, чем утверждение, что вдыхание огромного количества дыма испортит тебе лёгкие.

Мисс Мерримен вздохнула.

— Дорогая, я лишь напомню тебе, что в рекламе приводят слова видных врачей и учёных: будто курение на самом деле укрепляет лёгкие, улучшает кровообращение и ещё множеством способов способствует здоровью.

— Всё это сплошное дерьмо, завёрнутое в напыщенность и поданное на подушке из словесного жулья.

— Не могу поверить, — сказала мисс Мерримен, — что врачи и учёные с безупречной репутацией станут лгать.

— Да полно вам, Марджи. Стоит им почуять возможность наживы, и девяносто процентов из них оказываются такими же хитрыми, как кинопродюсеры, — просто жулики в белых халатах, размахивающие университетскими дипломами. За достаточные деньги они выстроят длинную цепь лжи и поклянутся на могиле собственной матери, что каждое её звено — чистейшая правда.

Пока мисс Мерримен снимала мерки с моих рук и делала пометки, учитывая особенности, из-за которых обычные рукава цеплялись и путались, она сказала:

— Алида, дорогая, тебе следует поразмыслить над этим показательным разговором между мной и Лореттой. Участие в киноиндустрии делает людей циничными не только по отношению к кино, но и ко многому другому. Ты будешь проводить очень много времени с моими во всех прочих отношениях мудрыми и замечательными друзьями, Франклином и Лореттой, и потому должна остерегаться, чтобы не заразиться их цинизмом.

— А может, это вовсе не цинизм, — сказала я. — Может, просто ясное понимание того, как устроен мир.

Надев маску ужаса, она сказала:

— Дитя, боюсь, их влияние уже завело тебя на тёмную дорожку.

Такой перебранкой они отвлекали меня во время примерки, которая могла бы оказаться неловкой и унизительной. Но вместо этого время прошло быстро и весело.

Когда все нужные цифры были записаны, а я снова полностью оделась, мисс Мерримен пообещала, что сама выберет ткани из своего нынешнего запаса, сама раскроит их по выкройкам собственного сочинения и уже этой ночью посадит за работу трёх швей. Во вторник утром она вернётся с двумя комплектами прекрасного нижнего белья, двумя халатами и пижамами. Остальную часть моего нового гардероба обещали доставить в течение следующих двух недель.

Выглядя столь же свежей и деловитой, как при появлении, она поцеловала нас каждую в щёку, попросила молиться, чтобы парковщик не оказался мёртв в её разбитой Pierce-Arrow, и выпорхнула из бунгало, сжимая пачку Pall Mall в левой руке.

Я пошла к себе в ванную, вымыла руки и лицо мылом с лимонным запахом и расчесала волосы. Хотя прятать руки от Лоретты уже не требовалось, я по привычке надела перчатки.

Когда я вернулась в гостиную, то обнаружила, что Лоретта тоже успела освежиться и уже достала из багажа колоду карт. Она предложила научить меня играть в рамми.

В этот момент в дверь позвонили. Вздрогнув, я шепнула:

— Капитан.

Я выпрямилась, расправила плечи, стиснула кулаки в перчатках, готовая ко всему, что может случиться. Если Лоретта и расслышала мой тихий возглас, она никак этого не показала. Она открыла дверь, впуская коридорного, который вёз тележку с заказанной едой. Рано или поздно мне необходимо было обесцветить память о Капитане Фарнаме, пока он не превратится в выцветшую фигуру на ткани прошлого, не способную больше отбрасывать тень на моё новообретённое счастье.

Лоретта заказала послеполуденное чаепитие. Тележка служила столиком: её накрыли розовой дамастовой скатертью и уставили чудесными маленькими сэндвичами, сконами и крошечными пирожными на два укуса. Когда это восхитительное угощение подкатили к окну и по бокам поставили стулья, принесённые из обеденного закутка, мы уселись перед видом на сады — к тому, что Лоретта назвала «божественным подкреплением». Мне казалось, будто я очутилась в английском романе, в истории, полной испытаний и невзгод, но всё-таки непременно завершающейся справедливостью и радостью.

Между послеполуденным чаепитием и поздним ужином Лоретта научила меня играть в рамми, и мы состязались до пятисот очков. Первые две партии выиграла она; зато в третьей мне всё же удалось выцарапать победу. Рамми оказалась занятной игрой, хотя лучшей частью этого состязания был разговор, который его сопровождал. Всю мою жизнь обо мне говорили и со мной говорили свысока, но я редко встречала кого-то, с кем могла бы говорить по-настоящему. Капитан почти не говорил ни о чём, кроме себя самого, и не нуждался в моих откликах — да и не ценил их. Лоретта же была остроумна и обладала целым кладом увлекательных историй и мнений.